Владимир янкелевич смерть москва Литературный институт им. А. М. Горького 1999 удк 1/14




НазваниеВладимир янкелевич смерть москва Литературный институт им. А. М. Горького 1999 удк 1/14
страница6/24
Дата конвертации15.04.2013
Размер3.44 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24
Внимание. В "Трех смертях" вторая покойница на смертном одре — воплощение внимания, внимания строго-величественного. Описывая в "Анне Карениной" последние минуты Николая Левина, автор отмечает внимательно-сосредоточенное выражение его взгляда. Быть может, эта объективно-внимательная аналитическая ясность действительно является привилегией умирающего, внимательного к тому, что — напоследок — решается стать знаком... Но для нас, посюсторонних, знаки по-прежнему таинственно растворены в целостности становления. Конечно, мы бываем внимательны к жизни, ибо как раз жизненная позитивность в основном и требует неусыпной бдительности и пристального взгляда; именно тонус жизни требует усилий проницательности. Но по отношению к смерти "внимания" нет: здесь, скорее, целиком расслабленное состояние ума — только оно согласуется с неопределенностью смутного изъяна, непонятного недуга, называемого смертностью. Отсюда следует, что размышление о смерти — отнюдь не специальная область, ограниченная каким-то определенным классом явлений и предназначенная для особой категории исследователей: такое размышление, которое представляет собой в итоге некий общий способ рассмотрения существования в целом, буквально (как и любовь) есть дело всех и каждого; здесь все компетентны и монополистов нет. Таким образом, озабоченность смертью — скорее метафорическое выражение: смерть, собственно, не относится к числу конкретных забот, обременяющих наше будущее, наши планы или карьеру. Во-первых, забота, как простуда или случайная травма, всегда имеет характер чего-то более или менее добавочного и побочного; во-вторых, заботы — это "неприятности": они бывают у некото-

СМЕРТЬВТЕЧЕНИЕЖИЗНИ · , 55

рых людей в связи с их здоровьем, работой, бедностью, семейными неурядицами; наконец, забота (некая конкретная обеспокоенность) настолько совпадает со своей причиной, что она и есть сама эта причина... Смерть же — всеобщее несчастье, всепроникающая болезнь. И прежде всего смерть представляет собой как бы неощутимое затруднение, или, если угодно, неуловимый изъян, отягощающий бытие; этот вычет из начисленной суммы, этот целиком изъятый залог, притом от рождения, и есть врожденный урон, который мы зовем конечностью. Далее, смерть — это не удел избранных неудачников, не беда отдельных горемык, это общее для всех проклятие: оно поражает человека не в силу того, что он болен, или неловок, или незащищен, а в силу того, что он человек, или, иными словами, смертен совсем не от того, что он является таким или иным, не под тем или иным углом зрения, не в том или ином отношении, —· нет: он смертен абсолютно, по сути своей, он просто-напросто смертен! Болезнь накладывает отпечаток на способ существования — смерть уничтожает существование способов. Так, по слову апостолов, милосердие не ведает лицеприятия, т. е. не взирает на лица, не принимает во внимание ни сословия, ни социального положения: это свойство, характеризующее всеобщность человеческой судьбы как таковой, и потому "стража, охраняющая ограду Лувра", не защищает от него королей! Ограничено именно человеческое бытие, а "делание" здесь ни при чем. Некоторые теологи охотно стерли бы всякое различие между проклятием и невезением, между фатальностью и неудачей, и они с полным удовлетворением представляют смертность следствием наказания. Это опять-таки не что иное, как принижение значения смерти, сведение ее к масштабам частичного эмпирического феномена. Абсурдность конца противостоит горестям продолжения, как метафизическая нищета — личному несчастью. Смертность никогда не определяется "в силу того, что"; но мало этого: она, собственно, даже не является "причиной" нашей заботы; не допуская потому что, она не отвечает и на вопрос почему. Почему на лбу этого человека печать заботы? "Потому что у него больная печень" — ответ, указывающий на вполне определенную обстоятельственную причину заботы: действительно, "потому что" нейтрализует "почему" и полностью исчерпывает вопрос. Однако "потому что он вообще однажды умрет" — не ответ, так как в нем заключен вопрос: "потому что" возвращает нас по кругу к "почему" — разве необходимость умереть не составляет \ саму суть жизни? То, что мы должны умереть, собственно, не мотив беспокойства: скорее, смерть — источник всех эмпирических и естественных беспокойств; смерть — то, что бес-

56

СМЕРТЬ ПО ЭТУ СТОРОНУ СМЕРТИ

покоит в любом беспокойстве и что придает каждой заботе трагический масштаб; например, повышенное давление, шум в сердце, излишек мочевины вызывают беспокойство, потому что предполагают возможность смерти; однако заботит непосредственно не смерть. Точнее говоря, эмпирические заботы, мелькающие на авансцене ради увеселения галерки, представляют собой алиби для некой отдаленной и более глубокой тревоги: парадоксальным образом, заботы оказываются подлинным воплощением провиденциальной беспечности; именно суетливая многозаботливость позволяет нам облачиться в плащ истинной беззаботности. Ревматизм и налоги — настоящий подарок для того, кто склонен к тревоге: это как бы элементарные эвфемизмы, помогающие уйти от темы, поддержать болтовню, которая мешает нам думать о нашем ничтожестве, локализовать в означенной точке рассеянный страх. Легче бороться с сепсисом, локализованным в фиксационном абсцессе, — так же и тревога общего характера, свертываясь и осаждаясь в виде конкретных забот, становится неопасной. И наоборот: метаэмпирический страх смерти — это в буквальном смысле отсутствие забот, или беззаботность. Мотивированные заботы отвлекают от немотивированной тревоги; и наоборот: тревога безымянная и даже неописуемая — это молчаливый и незримый исток забот, имеющих свои имена... Не правда ли, возможность как-то окрестить свою болезнь уже успокаивает? Называние отводит пугающие чары смутной опасности. Безымянный страх — это то, в чем нельзя сознаться, ибо он не имеет названия; с другой же стороны, он скрываем главным образом потому, что не мотивирован, а существа разумные не сознаются по доброй воле в чем-то, что не имеет идеологических мотивов! Этот утаенный страх так же соотносится с нескрываемыми заботами, как нечистая совесть — с угрызениями, которые можно определить и назвать. Правда, нечистая совесть связана с совершенным поступком: это груз постыдного прошлого, обременяющий настоящее. Страх смерти относится к будущему; он сосредоточен не на поступке, который предстоит совершить, а на событии, которое совершится; на грядущем, а не на делании и не на должном. Поскольку здесь под вопросом наше существо в целом, наше "быть", а не "иметь", не те или иные из наших поступков, — страх смерти скорее созвучен стыдливости, а не стыду от того, что мы умрем: мы стыдимся сделанных нами поступков, но нет ничего стыдного в том, что мы смертны. Заботу беспокоит туча, омрачающая погожий день, — страх встревожен относительностью ясной погоды вообще и сожалеет о том, что безоблачность всегда преходяща. Пустой, беспредметный предмет нашего тайного общего беспо-

СМЕРТЬ ВТЕЧЕНИЕ ЖИЗНИ 57

койства — негативность, которая, в пределе и итоге, заграждает дороги грядущего, закрывает дальние горизонты, мешает людям всерьез строить чересчур грандиозные планы, загадывать слишком далеко вперед, погружаться в новое дело с головой и безоглядно; то есть она сдерживает наше стремление идти до конца и впадать в крайности (ибо смерть, конечное событие, и есть крайность). Или, говоря другим языком, смертность — тень на картине, и тогда мы называем ее Альтернативой; известно, что не пребудет вполне чистой и лучезарной никакая радость, не продлится никакое счастье без примеси несчастья, всякий оптимизм окрасится привкусом горечи. Этот имплицитный предел, это скрытое несовершенство не имеют ничего общего с неудачей (очевидной или вызванной несчастным случаем), на которую можно было бы без сомнений возложить вину, — скорее, они вытекают из "квод-дитости", т. е. действительности жизни вообще, из того факта, что жизнь есть жизнь, а не из тех или иных обстоятельств образа жизни. Легкий покров грусти, приспущенный над нами страхом смерти, не имеет никакого отношения к рою забот, осаждающих мучимое беспокойством сознание.

Пускаясь на поиски смерти по эту ее сторону, мы опасались ничего не найти. В самом деле, на первый взгляд, все говорит мне о бытии и ничто не говорит о небытии. Все говорит мне о жизни, включая саму идею смертности, и ничто не говорит о смерти, включая даже философию смерти. Жизнь не афиширует представление о смерти, она не рассказывает о славе смерти, в которой нет ничего славного, в которой нет ни лучезарности, ни блеска; жизнь говорит лишь о славе жизни, она объявляет лишь о чудесах жизни и о триумфе жизни. Жизнь говорит мне только о жизни и о живых. Это неизбежная позитивность, и прочная полнота этой позитивности — в некотором роде наш удел, разредить ее плотность нам не дано, даже если бы мы захотели: эта улица, где снуют прохожие, каштаны, в листве которых играет солнечный свет, детский гомон в саду — все является позитивным продолжением и чистым присутствием, и признаков небытия ни в чем не усмотреть, разве только извращенным умом. Вероятно, необходима известная мера метафизической изощренности, чтобы полагать обратное. Жизнь, в этом смысле, целиком и полностью, от начала до конца расположена по эту сторону: да, вплоть до последнего рубежа, вплоть до пятьдесят девятой минуты одиннадцатого часа, до последней секунды последней минуты, до последнего мига последних мгновений жизнь принадлежит этому свету; сюда, в мир нашего пребывания не доходят ни какие-либо материальные знаки потустороннего, ни предвестия иного, загробного мира. Только психоз, вера

58 СМЕРТЬ ПО ЭТУ СТОРОНУ СМЕРТИ

или спиритизм дают основания судить иначе... Бесполезно искать в этом мире следы, вроде метеоритов, падающих из неведомых сфер; бесполезно пытаться уловить в здешнем мире весть из-за гроба, в этой грешной жизни — весть о пакибытии. Однако в этом случае отсутствующему и возможному не следовало бы придавать никакого значения. В действительности один и тот же текст можно прочесть с двух сторон — лицевой и изнаночной; для этого достаточно неуловимой перестановки: собственно говоря, она не выявляет скрытой под видимым текстом тайнописи, как в палимпсестах, не обнаруживает неизвестного загадочного сообщения, написанного симпатическими чернилами, — однако полностью изменяет смысл жизни. Как пессимизм и оптимизм представляют собой два противоположных прочтения одного-единственного текста, читаемого либо философом по имени Тем-хуже, либо его коллегой по имени Тем-лучше, — точно так же все оборачивается хорошей или дурной стороной в зависимости от подхода и способа интерпретации книги жизни. Ничто не говорит мне о смерти, и все говорит мне о ней; ничто не имеет к ней отношения, и все имеет отношение к ней, — впрочем, это ведь сводится к одному и тому же! В случае с Богом происходит то же самое. Богословы приучают нас к мысли о том, что, хотя на земле ничто не говорит о Боге и не произносит его имени (ибо каждая вещь говорит лишь о себе), в ином смысле все творение несет свидетельство о Творце, поет ему славу, провозглашает ему хвалу, являет его великолепие, обнаруживает его невидимое присутствие... Мало того! Чем больше он отсутствовал, тем больше он будет присутствовать! Парадоксально, перестановка меняет местами полюса, то есть меняет все, от начала до конца. Всеприсутствие, таким образом, есть иное наименование всеотсутствия! Всеприсутствие есть пневматическая форма присутствия. Если бы Бог где-то жил, прятался бы в некотором укрытии, например, в какой-нибудь эфиопской пещере; словом, если бы можно было определить широту и долготу его местонахождения в пространстве, то жители Земли, имея возможность отправиться взглянуть на него, вскоре убедились бы, что этот Бог — шарлатан или примитивный идол; ибо идол, как любой другой предмет, находится там, где он есть, и более нигде, как Пизанская башня — в Пизе, как бык Фарнез — в Неаполе и т. п. То, что присутствует где-то, в какой-то точке, отсутствует во всех других местах. И наоборот, повсюду рассеян тот, кто не находится нигде: "где-нигде" — таково озадачивающее, противоречивое, транспространственное положение души относительно тела и витальности относительно организма; таково отсутствующее присутствие смертности относительно витальности. Не-

СМЕРТЬВ ТЕЧЕНИЕ ЖИЗНИ 59

уловимая смерть не заключена в жизни, как содержимое в сосуде, драгоценность в шкатулке или яд в пузырьке. Нет! Жизнь облечена в смерть и вместе с тем пронизана смертью;" она с начала до конца окутана смертью, проникнута и пропитана ею. Итак, лишь при поверхностном и чисто грамматическом прочтении бытие говорит только о бытии и жизнь — только о жизни. Жизнь говорит нам о смерти, более того — только о смерти она и говорит. Пойдем далее: о чем бы ни зашла речь, в каком-то смысле речь идет о смерти; говорить на любую тему — например, о надежде, — значит непременно говорить о смерти; говорить о боли — значит говорить о смерти, не называя ее; философствовать о времени — значит, при помощи темпоральности и не называя смерть по имени, философствовать о смерти; размышлять о видимости, в которой смешаны бытие и небытие, значит имплицитно размышлять о смерти... Разве в иллюзии не содержится нечто меон-тическое? Смерть оказывается остаточным элементом любой проблемы — будь то проблема боли, или болезни, или времени, — когда мы решаемся наконец назвать вещи своими именами, без обиняков и эвфемизмов. Все говорит мне о смерти... но не впрямую, а косвенно, иероглифами и намеками. Жизнь есть эпифания смерти, но эпифания аллегоричная, а не тавтегоричная; надо уметь понимать аллюзии. Постижение этих условных знаков полностью изменяет ландшафт жизни. То, что называют смирением и в чем нередко полагают отличительный признак мудрости, представляет собой, скорее, дистанцированно-равнодушное отношение к посюсторонним интересам мирского бытия, пренебрежительно-уравнительный взгляд на то, что почитается великим в мире сем, своего рода адиафория ко всему, что не является единственно-важным; оно-то — совершенно безымянное — стремится отодвинуть на второй план и даже перечеркнуть в их общем ничтожестве лилипутские интересы всяческих комашек и букашек. Сначала предметом нашего рассмотрения было открытие некой негативной реальности в жизненной позитивности — реальности, представляющей собой как бы инверсию последней. Затем, в согласии с феноменализмом, мы выдвинули предположение, что эту инверсию можно было бы счесть плодом своеобразной манихейской перверсии. Теперь же мы усматриваем посюстороннюю реальность смерти, скорее, в некой моральной конверсии— обращении жизни к собственной потаенной внутриположности. Парадоксально, но именно в таком обращении — источник нашего спокойствия, меж тем как культ жизненной полноты и упорное непризнание "отбрасываемой тени" при столкновении с внезапным открытием скрытого в нас самих врага порождали растерянность и

62

СМЕРТЬ ПО ЭТУ СТОРОНУ СМЕРТИ

вия и обстоятельства созданными для описательных выражений, описывающих круги вокруг самости, не упираясь в нее и не проникая в ее смысл? "Кводдитость" смерти в этом отношении похожа на "кводдитость" творчества, свободы и качества. Невозможно постичь неприкосновенную тайну творчества, но, напротив, можно рассказывать анекдот и повестушки о Творце или с готовностью описывать творение, так же как можно сообщать различные факты о жизни музыкантов, не проникая в сущность музыки. Существует анекдотическая философия смерти, растворяющая проблему в бесконечных назидательных историях и полной благих пожеланий болтовне. Например, она приводит факты известных смертей и биографии мучеников. Перечисление мнений и описаний смерти заменяет ей метафизику. Биография, доксография, психология и даже социология становятся вариациями псевдофилософии. Перифразы этой периферической танатологии представляют собой изысканный цветок такой философии — отметим это, поскольку она многое делает объектом своих шуток. Обходный путь эвфемизма, круги, перифразы, зигзаги разговора — вот уловки, дающие возможность уклониться от прямолинейного движения, которое указывало бы со значением перехода на прямое дополнение, называемое смертью. Вообразим себе неизвестного в черном, вестника смерти, который вдруг входит в наполненный щебетом салон, рассекает стремительным шагом кружащиеся пары, пересекает по прямой линии зал, наполненный круговыми движениями вальса. Он пришел передать хозяину дома роковое слово, слово, которое уже больше не удастся скрывать кружению бала и приукрашивающей болтовне судьбы. Эта болтовня и есть "аллегория" и эвфемизм. Благодаря им испуганный неизреченным человек остается вне поля роковой темы.

Но существует и другой, более радикальный, способ избегать самости смерти. Этот способ — молчание. Чем говорить о чем-то другом, о том или ином, стыдливый человек предпочитает вообще ни о чем не говорить. Не сосредоточивает ли эвфемия богатство молчания и немоту не выражающей себя в слове сконцентрированности! Молчание — это нечистая совесть красноречивого оратора, многоречивого и многословного. Риторик замолкает при мысли о смерти. Смерть подавляет любую беседу, при упоминании о ней слова застревают в горле говорящего, смерть навязывает молчание или по крайней мере умолчание. Словоохотливый человек, также являющийся кандидатом на смерть, заключает со смертью следующий пакт: не говорить о том, что все знают, делать вид, как будто ничего подобного не существует; он удушает в колыбели риторику смерти. Не делает ли красно-

СМЕРТЬ В ТЕЧЕНИЕ ЖИЗНИ 63

речие молчания честь несказанному? Условность эвфемии, порождая неправомерные сближения и недоразумения, является решением проблемы только на словах. В действительности же она скорее является запретом, запретом молчания или благопристойности; фикцией, в которой всегда наличествует недобросовестность; скрытностью, поощряемой самим несказанным. Напротив, апофатическая философия есть философская стратегия.

Как кажется, апофатическая философия обусловлена одновременно нашей неспособностью прямо сформулировать меонтическую негативность смерти и нашим бессилием выразить что-либо, что не является витальной позитивностью. Может показаться, что абсолютная негативность подходит лишь негативной философии. Тем не менее не следует путать действительно негативную философию, которая является философией противоречий, с аналогичной философией противоположности. Смерть, вопреки орфической симметрии, не есть нечто "противоположное" жизни. Она не является эмпирической оппозицией жизни, каковыми оппозициями могут быть две крайности одного и того же рода. Различие между жизнью и смертью не есть лишь вопрос степени. Скалярные градации действительны и законны для Лейбница, для него живущий и умерший различаются как нечто Большее и Меньшее или как самое большое и самое малое. В "Федоне" тоже существует переход от одной противоположности к другой, и обмен между ними сравним с процессом увеличения или уменьшения, а сравнительные степени являются результатом процесса постепенного изменения. Из противоположного возникает противоположное. Таким образом, по Платону, умирание и испускание духа становятся двумя прогрессивными изменениями одной и той же природы. Если небытие или, скорее, минимальное бытие смерти смешивается в земном мире с нашим бытием, то все степени непрерывных переходов должны предшествовать полному затуханию. Становление живущего само является бытием, тронутым небытием; бытием, полным лакун и пустот. Насыщенная, плотная полнота интерпретируется как вакуум или как ложная полнота. Временное бытие подобно пористому камню, источено полостями и тронуто тем, что уменьшает его плотность, поскольку эти провалы в позитивности бытия соответствуют прогрессивному размягчению нашей витальности. Таким образом, невозможно в еще большей степени не знать той радикальной пертурбации, которая называется смертью. Даже если смерть не приходит к нам внезапно, она не может стать результатом постепенного decrescendo, diminuendo или бесконечного rallentando, в пределе сливающегося с неподвижное-

64 СМЕРТЬ ПО ЭТУ СТОРОНУ СМЕРТИ

тью. Кроме того, постепенное decrescendo никогда не придет к чему-то "совершенно иному". Смерть, как считают философы decrescendo, есть простой виртуальный образ и бледная копия жизни, так же как небытие, согласно негативной философии, является лишь простым дефицитом бытия. Так художники средневековья представляли смерть как призрак или двойник живого существа, как двойник человека во плоти, как отражение в зеркале. Шателен озаглавил одно из своих мрачных стихотворений "Зеркало смерти"... Не становится ли для спиритов умирающий — переполненный страждущей душой и неуловимым дыханием — призрачным дубликатом видимой формы? В действительности эта негативная философия, подменяя природные сущностные различия смягченны-ми тонами и различиями, касающимися лишь количественных градаций, превращается в философию антропоморфических и биоморфических аналогий, которая саму загробную жизнь превращает в нечто вроде инфра-жизни, то есть в жизнь невесомую, ослабленную и разреженную. Таков ад "Одиссеи", слабый отсвет земной жизни. Таков этот подземный инфра-мир, в котором призрачный, пунктирный Ахилл дополняет земного Ахилла во плоти. Эта призрачность — дым и туман, смягченное эхо и бледная тень. Здесь оживление земного плотского мира сведено к неуловимому трепету, к шепоту, к pianissimo. Является ли этот мир действительно "другим" миром, если он отличается от земного мира лишь более низким показателем степени? Нет, этот другой мир не является абсо-лютно другим, он лишь относительно другой: он, следова-тельно, только относительно тот же. Инверсия Большего и Меньшего совершенно метафорична. Смерть ни в какой сте-пени не является той моделью или оригиналом, копией которого была бы витальность. Бергсон менял порядок инверсии в "Тимее", он, без сомнения, охотно назвал бы вечность "неподвижным образом времени": если жизнь не является позитивным архетипом и образцом, который смерть имитировала бы, то смерть, в свою очередь, не является парадигмой, образом которой стала бы жизнь. Различие, их разделяющее, ра-дикалФно.

^ Не является ли смерть, раз она не может рассматриваться как эмпирическая противоположность жизни, логическим противоречием и диаметральным отрицанием? Противоречие по крайней мере отдает себе отчет в различии природы явлений. Оно объяснило бы, почему это превращение всего во всё (или скорее всего в ничто) может быть только внезапным. В действительности не живущий не есть мертвый. Не живущий — это скорее грубая материя, которая никогда не была живой. Она никогда не была именно живой, в то время как умер-

СМЕРТЬ В ТЕЧЕНИЕ ЖИЗНИ 65

ший
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24

Похожие:

Владимир янкелевич смерть москва Литературный институт им. А. М. Горького 1999 удк 1/14 iconФеномен открытой формы в искусстве ХХ века
Гоу впо «Литературный институт им. А. М. Горького» Научный доктор философских наук

Владимир янкелевич смерть москва Литературный институт им. А. М. Горького 1999 удк 1/14 iconИ россия москва 1999 удк 339
Бандурин В. В., Рацич Б. Г., Чатич М. Глобализация мировой экономики и Россия. – М.: Буквица, 1999. – 279 с

Владимир янкелевич смерть москва Литературный институт им. А. М. Горького 1999 удк 1/14 iconЭкономика москва 1999 удк 330. 105
В261 Социально эффективная экономика / Под общей ред д-ра экон наук Ведута Е. Н. — М.: Издательство рэа, 1999. — 254 с

Владимир янкелевич смерть москва Литературный институт им. А. М. Горького 1999 удк 1/14 iconExistential psychotherapy москва Независимая фирма “Класс” 1999 удк 615. 851
Я 51 Экзистенциальная психотерапия/Пер с англ. Т. С. Драбкиной. — М.: Не­зави­симая фир­ма “Класс”, 1999. — 576 с. — (Библиотека...

Владимир янкелевич смерть москва Литературный институт им. А. М. Горького 1999 удк 1/14 iconThe wisdom of milton h. Erickson москва Независимая фирма “Класс” 1999 удк 615. 851
Х 92 Мудрость Милтона Эриксона/Пер с англ. А. С. Ригина. — М.: Не­зави­симая фир­ма “Класс”, 1999. — 400 с. — (Библиотека психологии...

Владимир янкелевич смерть москва Литературный институт им. А. М. Горького 1999 удк 1/14 iconПрактическок руководство удк 615 8
Семейная терапия /Пер с англ Ю. С. Уокер — М. Институт Общегуманитарных Исследований, 1999 — 160 с

Владимир янкелевич смерть москва Литературный институт им. А. М. Горького 1999 удк 1/14 iconПрактическок руководство удк 615 8
Семейная терапия /Пер с англ Ю. С. Уокер — М. Институт Общегуманитарных Исследований, 1999 — 160 с

Владимир янкелевич смерть москва Литературный институт им. А. М. Горького 1999 удк 1/14 iconПрактическок руководство удк 615 8
Семейная терапия /Пер с англ Ю. С. Уокер — М. Институт Общегуманитарных Исследований, 1999 — 160 с

Владимир янкелевич смерть москва Литературный институт им. А. М. Горького 1999 удк 1/14 iconПрактическок руководство удк 615 8
Семейная терапия /Пер с англ Ю. С. Уокер — М. Институт Общегуманитарных Исследований, 1999 — 160 с

Владимир янкелевич смерть москва Литературный институт им. А. М. Горького 1999 удк 1/14 icon«Владимирская областная универсальная научная библиотека им. М. Горького» Научно-методический отдел
П 37 Платные услуги в муниципальных библиотеках: методическое пособие практику /Владим обл универсал науч б-ка им. М. Горького, Науч-метод...


Разместите кнопку на своём сайте:
lib.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©lib.convdocs.org 2012
обратиться к администрации
lib.convdocs.org
Главная страница