О гражданском обществе и консолидации демократии ф




НазваниеО гражданском обществе и консолидации демократии ф
страница9/22
Дата конвертации16.12.2012
Размер3.46 Mb.
ТипДокументы
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   22

ОТ ПОСТКОММУНИСТИЧЕСКОЙ ДЕМОКРАТИИ К СОВРЕМЕННОЙ


Перспективы развития посткоммунистической демократии в России не покажутся, однако, такими уж мрачными, если попытаться в нынешней ситуации искать не только трудноразрешимые проблемы, но и предпосылки для их решения. Думается, что такого рода предпосылки существуют, и проявляются они по трем основным линиям: внутри России, в ее отношениях с Западом и в ее отношениях с другими государствами СНГ.

Начну с предпосылок внутри России. Обычно, сравнивая ее и остальные бывшие советские республики с другими посткоммунистическими государствами, говорят только о том, что в России переход к рынку и демократии будет неизмеримо сложнее. Имеется в виду, что ни в одной стране не было такого военно-промышленного комплекса, как в СССР, такой армии, такой степени всеобщности, универсальности тоталитарных связей, пронизавших все сферы общественной жизни, в том числе и сельское хозяйство, где ради утверждения монополии колхозно-совхозной системы были выкорчеваны все корни частного хозяйствования. Но начавшееся в январе 1992 г. освобождение цен показало, что в России и других бывших советских республиках действуют не только осложняющие факторы.

Опросы общественного мнения, да и просто наблюдения над жизнью свидетельствуют о значительной степени готовности населения переносить трудности перехода к рыночной экономике. Не исключено, что некоторые факторы, которые обычно причисляют не к самым цивилизованным чертам большинства населяющих бывший Советский Союз народов (не очень развитая структура потребностей, готовность терпеливо переносить трудности и лишения), — что эти факторы, уходящие корнями в глубинные пласты отечественной истории, в нынешней переходной ситуации правомерно рассматривать не как проявление "рабской психологии", а как определенное преимущество перед народами других, более продвинутых в цивилизованном отношении посткоммунистических стран. Не исключено, что эти факторы окажут определенное благоприятное воздействие на ход реформ, компенсируют в какой-то степени негативные черты доставшегося от тоталитаризма наследства, помогут избежать вспышек внепарламентской активности населения, способных разрушить хрупкие институты посткоммунистической демократии.

Речь идет вовсе не об обосновании возможностей экспериментирования над народом. Речь идет о том (и это как раз и показал 1992 г. ), что при сохраняющемся разрыве между властью и обществом, при крайне слабой структурированности и организованности последнего социальное недовольство населения может достаточно долго оставаться политически не оформленным. А это, в свою очередь, означает, что посткоммунистическая демократия в России предоставляет время для появления политических носителей этого социального недовольства среди элитных групп, связанных одновременно и с обществом, и с властными структурами.

Эту роль в России весной 1992 г. сыграли представители директорского корпуса среди народных депутатов, заставившие скорректировать курс реформ не только в соответствии со своими корпоративными интересами, но и в соответствии с возможностями и настроениями стоящих за директорами трудовых коллективов. В этом смысле можно сказать, что советская представительная система до VII съезда народных депутатов в декабре 1992 г., где она выявила себя как источник политической нестабильности и главное препятствие на пути к разделению властей, выступала зародышем парламентаризма.

Важным внутренним фактором, способствующим превращению посткоммунистической демократии в современную, является расчленение, дифференциация бывшего антикоммунистического потока, выделение в нем и структурирование различных сил, ориентирующихся на интересы разных слоев населения в ходе экономических реформ и на разные способы и темпы их проведения.

Думаю, что и в этом отношении 1992 г. прошел для России не зря: внутри советской правительственной системы антикоммунистическое движение начало перерастать в демократическое (в строгом смысле слова). И по мере того, как это происходило, выявилась ограниченность самой системы и стала явной её изжитость.

Разница между антикоммунизмом и демократией не сразу была осознана теми силами, которые пришли к власти после ликвидации августовского путча. Некоторое время на общественное сознание давила старая тоталитарная логика "монолитного единства" — с той лишь разницей, что вместо коммунистического единства отстаивалось единство антикоммунистическое. Но жизнь, сам ход начавшихся реформ в экономике начали выявлять различия интересов, что дало мощный толчок для расчленения антикоммунистического потока как на уровне властных структур, так и на уровне партий и общественных движений.

Отождествление антикоммунизма и демократии, до сих пор имеющее место, приводит к тому, что право называться демократами в определенных политических кругах признается лишь за теми, кто стоит за Демократической Россией и близкими к ней политическими силами, ориентирующимися на радикальный вариант экономической реформы. Но это было справедливо лишь до августа 1991 г., когда антикоммунизм, будучи направленным против остатков тоталитарной системы, совпадал с демократией. Однако после того, как прежний режим рухнул, прежнее значение слова "демократ" утратило конкретный политический и исторический смысл, так как граница между демократами и недемократами переместилась в другую плоскость. На звание демократа теперь в равной степени могут претендовать все, кто, независимо от своих представлений о темпах и сроках экономических реформ, ориентируется на конституционность и выявление воли большинства через избирательные и парламентские процедуры. Только при таком понимании политического процесса новые выборы могут привести к тому, что новые люди в коридорах власти будут обладать большей, а не меньшей легитимностью, чем их предшественники, и что эта легитимность будет не негативной, а позитивной. В противном случае у власти могут оказаться политики принципиально антидемократического склада, представляющие крайне правый или крайне левый цвета политического спектра, деятели радикально-националистического или коммунистического толка.

Если это произойдет, то демократический цикл развития будет прерван и произойдет сползание посткоммунистической демократии к той или иной разновидности авторитаризма. Сползание может произойти как в результате выхода на политическую сцену "улицы", так и в результате выборов. Кстати, при всей настороженности к обоим вариантам, ко второму, исторические аналоги которого хорошо известны, российское общество, прошедшее через эпоху гласности и демократизации, склоняется сейчас больше, чем к первому. За установление режима "жесткой руки" в результате победы на выборах "авторитарной" партии в конце 1992 г. высказался каждый десятый житель России, а среди некоторых групп (директора государственных предприятий, офицеры) — даже каждый шестой. Сторонников "жесткой руки", приводимой к власти "улицей", сегодня меньше.

Я не думаю, что авторитаризм будет означать в нынешних условиях принципиальный отказ от реформирования экономики, от перехода к рынку. Речь может идти лишь о смене темпов преобразований, степени их ориентированности на те или иные группы населения и, что крайне существенно, о характере политических механизмов, действующих в переходный период. Но и этого достаточно, чтобы сделать вывод, к которому уже в первые месяцы реформ пришло значительное число российских политиков: посткоммунистическая демократия в переходный период может устоять только как глубоко эшелонированная демократия. В противном случае она обречена на разложение и вырождение в авторитаризм, который при нынешнем состоянии российского общества может привести не столько к консолидации, сколько к цепной реакции распада, сопровождающегося вспышками насилия.

Однако и эшелонирование демократии опять-таки затрудняется отсутствием или слабостью гражданского общества, неструктурированностью интересов и их преобладающей потребительской ориентированностью. Отсюда — такая особенность посткоммунистической демократии, как ее предрасположенность к дроблению на множество маломощных партийно-политических потоков, что способно заблокировать образование сколько-нибудь устойчивых коалиций. Эшелонирование затрудняется и тем обстоятельством, что в ходе осуществления демократически избранными органами непопулярных мер неизбежно падает статус и престиж избирательных процедур, появляйся равнодушие к выборам, что опять-таки подтверждает недостаточно легитимный, в положительном значении этого слова, характер посткоммунистической демократии как таковой.

Но отсюда вовсе не следует, что можно бесконечно откладывать формирование российских органов власти на многопартийной основе, сохраняя первоначально возникшие беспартийные структуры. Беспартийность имела какой-то смысл в период, когда выходящее из тоталитаризма атомизированное общество противостояло старой системе. Выход Ельцина летом 1990 г. из КПСС и провозглашение им принципиальной беспартийности были проявлением, с одной стороны, конфликта общества с прежней властью, способом борьбы с ней [лозунг беспартийности должностных лиц в первую очередь адресовался коммунистам, занимающим руководящие государственные посты], а с другой — отражением слабости, аморфности общества, низкой степени его самоорганизации по сравнению с КПСС. Но в ситуации, когда бывшая антикоммунистическая оппозиция, с одной стороны, стала властью, а с другой — успела расколоться на множество течений, беспартийность стала оборачиваться проблемами, которые наиболее яркое выражение получили в феномене Александра Руцкого. Вице-президент, публично оппонирующий курсу президента, — этот политический нонсенс вполне логичен на беспартийном этапе посткоммунистической демократии, суть которого состояла в компромиссе между антикоммунистической оппозицией и определенными группами внутри КПСС. Но в дальнейшем становилось все очевиднее, что такое положение вещей создает угрозу анархизации в верхних эшелонах власти со всеми ее неизбежными следствиями — слабой предсказуемостью и контролируемостью развития событий, закупоркой легальных, публичных каналов связи между политической элитой и обществом, которая не может быть компенсирована никакими выездами политических руководителей на места для непосредственных встреч с населением.

В такой ситуации чрезвычайно важны скорейшее самоопределение самого общества, дифференциация в нем политических сил не по случайным, а по ключевым, принципиальным для эпохи реформ параметрам, выделение в данных силах устойчивых группировок, представляющих, во-первых, государственный капитал, во-вторых, наемных рабочих, в—третьих, частный бизнес. Пока же, пожалуй, только Гражданский союз можно рассматривать как зарождающуюся партийно-политическую структуру, претендующую на представительство интересов модернизирующейся части госсектора. Что касается сил, аналогами которых в странах с развитой демократией являются левые (социалистические и социал-демократические) либеральные партии, то об их влиянии пока всерьез говорить не приходится. Между тем только в том случае, если эти основные блоки сформируются и им удастся достигнуть Принципиального согласия относительно необходимости и общего характера реформ, если удастся заблокировать крайние, изоляционистские силы, то цивилизованное эволюционное развитие окажется возможным и откроется реальная перспектива как эшелонирования посткоммунистической демократии, так и ее превращения в современную развитую демократию. Если нет, то страну ждут новые муки и трагедии изоляционизма, не способного уже увести ее так далеко в сторону от столбовой дороги цивилизации, как в 1917 г., но способного замедлить темпы и непомерно увеличить цену прогресса.

Важнейшая преграда на пути изоляционизма и, следовательно, сползания посткоммунистической демократии к авторитаризму — позиция Запада, занятая им по отношению к процессам, происходящим на территории бывшего СССР. В каком-то смысле этот фактор является основополагающим, так как без поддержки развитых стран большинство бывших советских республик в обозримом будущем реформы осуществить не сумеет. Ориентация Запада на поддержку рыночных реформ и демократических преобразований в России и других государствах СНГ может реально способствовать перерастанию посткоммунистической демократии в современную еще и потому, что у Запада возникла уникальная в своем роде возможность разрушить, наконец-то, традиционное недоверие многих советских народов (и прежде всего, самого многочисленного — русского) к западным ценностям и западному образу жизни. Это особенно важно, если учесть, что идеология особой "евразийской судьбы" России и неприемлемости для нее "атлантической модели" активно и целенаправленно разрабатывается идеологами традиционалистско-националистической ориентации.

Не менее важно отдавать себе отчет в том, что отношение к Западу зависит не только от Запада. В ходе уже упомянутых исследований, проводимых в фонде "Общественное мнение", я интересовался отношением российского населения к решению Запада предоставить 24 млрд. долл. для поддержки реформ в России. Обнаружилось, что большинство (44 %) это решение осуждают и лишь 30% — поддерживают. Опрос проводился в июне 1992 г., когда еще не было ясно, придет обещанная помощь или нет и в каком объеме. Причем незадолго до этого, в марте того же года, большинство одобряло поездки Ельцина в страны Запада за поддержкой реформ.

Такого рода данные можно, разумеется, комментировать по-разному. Но, учитывая, что неприятие западной помощи характерно прежде всего для провинции (в Москве и Петербурге картина несколько иная), у нас есть все основания предположить, помимо прочего, и следующее.

Те реформы, которые проводятся в России, у многих вызывают недовольство. Реформы же согласовываются с западными финансовыми и другими организациями. Значит, рассуждают люди, западная помощь — это помощь вот этой самой, а не какой-то другой реформе. Вполне возможно, что к лету 1992 г. в сознании значительной части российского населения произошел сдвиг от еще сохранившихся весной надежд на Запад, который улучшит плохие реформы, к неприятию Запада, который эти плохие реформы провоцирует и поддерживает.

Если дело обстоит так (я предполагаю, а не утверждаю), то тогда тем более высокая ответственность ложится на реформаторов: раз их курс, будучи ориентированным на Запад, не вызывает поддержки внутри страны, то это как раз и может вызвать к жизни то самое антизападничество и тот самый изоляционизм, которые они хотят преодолеть своим западничеством. В свою очередь, и позиция реформаторов не может не зависеть от позиции Запада, от того, ставит ли он свою поддержку в жесткую зависимость от соответствия курса реформ тем или иным отвлеченным схемам и моделям, либо готов считаться с особыми реальностями России и других бывших советских республик. Похоже, администрация Клинтона понимает это лучше, чем администрация Буша.

Наконец, еще одно условие сохранения демократической перспективы на период реформ. Оно касается взаимоотношений государств, входящих в СНГ. С тех пор, как это содружество возникло, его значение многими недооценивалось и недооценивается. Исходя из того, что статус этого образования изначально был не очень ясен, что его аморфность слишком бросалась в глаза, а разногласия между входящими в него государствами (прежде всего между Россией и Украиной) были и остаются весьма значительными, многие быстро пришли к выводу о бесперспективности содружества.

Но если ему суждено распасться, то это неизбежно усилит процесс распада в самих бывших союзных республиках, ставших независимыми государствами. Это произойдет и в России, где распад уже начался, и в Казахстане, где казахи не составляют и половины населения, и на Украине, отдельные регионы которой значительно отличаются друг от друга в этническом и культурном отношении. Это будет сопровождаться неизбежным обострением межгосударственных противоречий вокруг таких горячих точек, как Крым; при распаде СНГ эта и подобные ей проблемы мирным путем вряд ли могут быть разрешены.

В свою очередь, два взаимосвязанных процесса — усиления дезинтеграции внутри государств и нарастания противоречий и конфликтов между государствами — не смогут не привести к тому, что слабая посткоммунистическая демократия повсеместно рухнет, уступив место в большинстве республик авторитарным режимам, которые и попытаются взять на себя задачи восстановления и укрепления территориальной целостности. Но если так произойдет, то, во-первых, нынешние лидеры вряд ли останутся у власти; авторитарные режимы в таких условиях могут быть легитимизированы лишь с помощью откровенно националистической идеологии, что создаст спрос на соответствующий тип вождя. Во-вторых, нет никаких оснований рассчитывать, что и с помощью силы нынешние государства при таком повороте событий смогут сохранить свою целостность. В-третьих, националистическая идеология в России неизбежно примет не просто этнический, а, учитывая особенности политической культуры населения, имперско-этнический характер и будет скорее всего сопровождаться экспансией на территории бывших союзных республик, прежде всего в зоны, заселенные русскими.

Между тем сохранение и упрочение СНГ дают нам хоть какой-то шанс совместить, не сползая в этнический авторитаризм, два исторических процесса, которые на Западе были во времени далеко разведены, — процесс становления национальных государств и процесс их интеграции в более широкие общности*. Только это даст возможность сохранить прозрачные, проницаемые границы и избежать серьезных межгосударственных конфликтов вокруг тех или иных спорных территорий. Это позволит различным территориальным и национально-территориальным образованиям, входящим в состав отдельных государств СНГ, более рационально отнестись к вопросу о выходе из того или иного государства.

* Подробно см. об этом в материалах, опубликованных автором в журнале "Новое время" (№№ 13 и 38, 1992), а также в работе "Народ и политика. Россия и Украина сегодня и завтра" Выпуски 1, 2, 3. М., фонд "Общественное мнение". 1992.

СНГ, образовавшееся на месте СССР, — это не просто дань традиции. Это — вольное или невольное признание, что новые государства слишком слабы и слишком привязаны друг к другу многовековой историей совместной жизни и советской военизированной и централизованной экономикой, чтобы пуститься в политическое плавание поодиночке. Это — вольное или невольное признание, что новые государства могут избежать потрясений и укрепиться лишь в том случае, если они сохранят над собой хоть какую-то, пусть поначалу даже символическую, общую крышу. Можно сказать иначе: сохранение, а по возможности и укрепление содружества — единственный цивилизованный способ строительства каждого из входящих в него государств.

Да, две другие коммунистические федерации, распадаясь, таких образований не создавали. Но ведь республики Югославии и Чехо-Словакии, возникшие лишь в XX в., исторически не были так друг к другу привязаны, как бывшие советские республики. Кроме того, для ряда республик Югославии этот развал обернулся трагедией. Наконец, у тех, кому удалось трагедии избежать (например, у Словении), было то, чего не было у советских республик: однородный национальный состав и определенная подготовленность для подключения в обозримом будущем к западному рынку. На это же рассчитывает Чехия, которая вместе с Венгрией и Польшей намерена пробиться в зону западного влияния.

Ни одно из государств СНГ на это сегодня рассчитывать не может. Поэтому им надо сохранить свой общий рынок, что, учитывая нынешнюю ведущую роль государственного сектора экономики, невозможно без создания каких-то, хотя бы координирующих, надгосударственных структур. Такова основная мысль президента Казахстана Н. Назарбаева, на которой он настаивает давно, но пока безуспешно.

И главная причина тому — особая позиция Украины, без специального рассмотрения которой любые рассуждения о перспективах СНГ были бы совершенно бессодержательными. За этой позицией - не просто личные амбиции Кравчука или кого-то еще, а совершенно особые реальности. Украина — единственное из четырех крупнейших государств СНГ, возникновению которого предшествовала деятельность более или менее влиятельного национального движения в лице "Руха". Демократическое движение в России было не национальным, а антикоммунистическим (и лишь постольку — антиимперским); в Казахстане же и Беларуси сколько-нибудь массовых организованных движений не было вообще. Позиция Украины и сыграла, собственно, решающую роль в ликвидации СССР в декабре 1991 г. — в этой республике не нашлось в то время ни одной политической группировки, которая готова была бы подписать новый союзный договор и согласиться на сохранение горбачевского центра даже в очень ослабленном виде.

Но эта особая позиция интересна и в другом отношении. Сегодня, почти полтора года спустя после распада Советского Союза, Украина оказалась едва ли не в самом сложном положении, более того, в своего рода политической и психологической ловушке. Украинские политические элиты, независимо от партийных цветов и оттенков, не могут отказаться от идеи дистанцирования от России, так как в исторической памяти народа Россия и имперский центр — это примерно одно и то же. По этой же причине не могут они чувствовать себя уютно и в СНГ, в котором Россия не без оснований претендует на доминирование.

Но чем больше они дистанцируются, тем в большем, кризисе оказываются и украинская экономика, намертво привязанная к российской, и украинская государственность. Попытки же придать последней вес и авторитет претензиями на статус ядерной державы (открыто это не декларируется, но в сознании большинства политических активистов укоренено довольно глубоко) могут привести лишь к одному — к полной изоляции. Во-первых, к изоляции от мирового сообщества, которое, разумеется, не примирится не только с распространением ядерного оружия, но и с искусственным затягиванием в выполнении уже подписанных договоренностей. А без поддержки этого сообщества Украине сегодня не выжить. Во-вторых, к еще большей изоляции от России и усилению в ней имперских настроений, которые и без того глубоки: травма, нанесенная российскому государственному сознанию ликвидацией СССР, очень сильна и залечивается с трудом, вернее — не залечивается пока совсем.

По данным, полученным мною в ходе уже упомянутых исследований, граждане России не могут примириться с тем, что Украина — это уже не часть России, а самостоятельное государство, в политическом отношении равное России. Когда, скажем, их спрашиваешь об отношении к созданию российской армии, то 70% это событие одобряют, А к украинской армии отношение совсем другое — ее создание поддерживает чуть больше 20% населения, а более половины — осуждает. Но если люди радуются, что могут жить, как хотят, и огорчаются, что сосед это может тоже, то тут не торжество по поводу обретенной независимости, а ответ травмированного имперского сознания на вызов Украины и других республик бывшего СССР, Мало того, жители России более чем благосклонно относятся к возможному распаду Украины: в частности, почти каждый второй готов приветствовать выход Крыма из ее состава, и лишь каждый пятый против этого возражает. А по некоторым группам данные еще более выразительны: за выход Крыма из состава Украины выступают почти две трети директоров российских государственных предприятий и примерно столько же частных предпринимателей и фермеров.

В этих цифрах — мало демократизма, но в них — ущемленное имперское самоощущение: раз вы от нас ушли, пусть вам будет как можно хуже. Такие настроения одинаково опасны для судеб как российской, так и украинской государственности. Во всяком случае — для российской и украинской демократии. Они говорят о том, что в России существует если пока и не политическая, то психологическая почва для деятельности национал-патриотов и неокоммунистов, мечтающие о восстановлении советской империи, И чем больше Украина будет отдаляться от России, тем плодороднее эта почва будет становиться не только в России, но и в самой Украине, где 11 млн. русских опасаются оказаться отгороженными от своей исторической родины.

И, наконец, такое дистанцирование может привести к изоляции нынешних украинских политических элит от своего же собственного населения.

Год назад никаких видимых противоречий между "верхами" и "низами" тут не было: Украина почти единогласно проголосовала за независимость и относительно спокойно отнеслась к ликвидации Советского Союза. И настроение украинских русских, кстати, в то время не очень отличалось от настроений украинцев. Идея независимости воспринималась большинством не как этническая и даже не как политическая, а прежде всего как экономическая: уровень жизни на Украине в конце 1991 г. был несколько выше, чем в России, и потому государственная независимость и отделение от России казались очень многим чуть ли ни главной гарантией грядущего процветания. Но когда украинская экономика оказалась на грани краха, настроения начали стремительно меняться.

Первыми (по крайней мере — по нашим данным) забеспокоились украинские русские. Уже к лету прошлого года их отношение ко всему, что связано с ликвидацией СССР и дистанцированием Украины от СНГ и России (перспективы введения собственной валюты, а тем более — выхода из Содружества), существенно, на 20-25% отличалось от позиции украинцев. К концу же года позиции снова сблизились, но не потому, что русские стали думать иначе, а потому, что украинцы приблизились к русским. Это сказалось, разумеется, и на умонастроениях населения Украины в целом.

Если в марте всего 35% ее жителей осуждали ликвидацию СССР, то к ноябрю таких стало уже 60% * — почти столько же, сколько в России. Резко упал — после неудачи с введением купонов — энтузиазм по поводу возможностей, открываемых введением национальной валюты вообще, не говоря уже о выходе Украины из СНГ, Более чем вдвое уменьшился и рейтинг Кравчука: к концу года он составлял всего 26%. Еще летом рейтинг Кравчука был заметно выше, чем в России у Ельцина. К осени он стал даже ниже.

* Опросы проводились в Центральной и Восточной Украине. Как показывают исследования украинских социологов, полученные данные на 5-10% отличаются от среднеукраинских, учитывающих ориентации жителей западных областей.

Таково было состояние украинского общества перед тем, как крайне непопулярное правительство Фокина было заменено кабинетом Леонида Кучмы, в более чем неблагоприятной политической и психологической обстановке решившего пойти на выход из рублевой зоны и начать крайне болезненные реформы, моментально ударившие по жизненному уровню населения.

И, тем не менее, на первых порах многие связывали с новым правительством определенные надежды. Украина слишком долго не начинала свои реформы, и люди, очевидно, успели сжиться с мыслью, что главное — начать, сдвинуться с мертвой точки. В январе прошлого года Россия примерно так же воспринимала Егора Гайдара. А через несколько месяцев большинство от него отвернулось. Эта же перспектива маячит перед нынешними украинскими лидерами, включая президента. Вот почему при всех своих страхах перед призраком империи, блокирующих любую сколько-нибудь серьезную интеграцию внутри СНГ, они вынуждены искать точки соприкосновения с Россией и не порывать окончательно с Содружеством. Тем более, что их все устойчивее подталкивают промышленники и, что особенно существенно, руководители оборонного комплекса, продукция которого является одним из немногих источников валютных поступлений и который не может существовать и развиваться без тесной связи с российским ВПК.

Выйти из этого неудобного положения украинские лидеры надеются, выдвигая Идею экономической интеграции без политической. Но если учесть, что падение жизненного уровня и инфляцию им в ближайшее время остановить не удастся, то их политическое будущее все равно не покажется очень уж безоблачным. Более того, в нынешнем году не исключено даже смещение центра политической жизни от Киева К провинции. Дело в том, что нынешние киевские политические элиты, киевские лидеры партий и движений зависят от настроений именно киевлян, которым идея полной независимости от Москвы почти так же близка, как жителям западных областей Украины. Поэтому и власти, и все политические группировки — от либералов до бывших коммунистов — озабочены прежде всего тем, как бы не потерять поддержку в столице, как бы не стать удобной мишенью для обвинений в "измене делу суверенитета", в заигрывании с Москвой и тем самым не оказать услугу своим политическим оппонентам.

Но в юго-восточных районах, где сосредоточена основная часть украинской промышленности, в том числе и оборонных предприятий, начинают оформляться политические силы, опирающиеся на промышленников и рабочих этих регионов и не боящиеся призывать к интеграции стран СНГ. При неудаче нынешних киевских реформаторов и сопровождающем ее росте социального недовольства политические перспективы этих сил могут оказаться очень значительными. Тем более, что они Связаны с такой влиятельной группировкой в России, как Гражданский союз.

Такое развитие событий покажется еще более вероятным, если учесть, что Украине, как и России, вряд ли удастся избежать досрочных выборов — по крайней мере, парламентских. Зная о победе Бразаускаса в Литве, можно с достаточной уверенностью прогнозировать их исход. Их, скорее всего, выиграют левые, это будут левые, ориентирующиеся не просто на национальные интересы, а на углубление интеграции ради национальных интересов. Это будут силы, опирающиеся прежде всего на промышленников, а среди промышленников — прежде всего на руководителей и рядовых работников военно-промышленного комплекса. Как показывает жизнь, где бы ни находились предприятия бывшего советского ВПК, они не могут обойтись друг без друга не только тогда, когда делают танки и самолеты, но и тогда, когда переходят на выпуск гражданской продукции. Не только тогда, когда действуют по законам коммунистической экономики, но и тогда, когда переходят к экономике рыночной. Вот почему есть все основания говорить о том, что Украина не в состоянии избежать углубления интеграционных процессов и участия в создании негосударственных структур СНГ. Конечно, для дальнейшего развития этой тенденции нужны соответствующие предпосылки. Во-первых, нужны влиятельные социальные и политические силы, заинтересованные в таком варианте развития. Во-вторых, надгосударственные структуры могут возникать и развиваться лишь по мере того, как будет выясняться недостаточность двусторонних отношений и обозначатся проблемы, на двустороннем уровне не разрешимые.

Первая предпосылка, как показывают и данные наших опросов и реальный ход событий, постепенно вызревает. Летом 1992 г. свыше трети директоров украинских государственных предприятий и частных предпринимателей выступала за образование конфедерации. Большинство руководителей государственных предприятий (а в юго-восточных районах Украины — подавляющее большинство) главным направлением государственного строительства считают укрепление СНГ.

О том, что эти данные не случайны, свидетельствует начавшееся объединение украинских промышленников, создание ими организаций, которые действуют в тесном контакте с аналогичными организациями в России и других бывших союзных республиках. Учитывая особую роль директоров предприятий в советской хозяйственной и социальной системе, о чем здесь нет возможности говорить подробно, можно более или менее уверенно утверждать, что социальная база интеграции новых государств постепенно складывается.

Конечно, без второй предпосылки ее осуществление невозможно. Этап налаживания двусторонних отношений должен быть пройден, без этого надгосударственные структуры будут выглядеть искусственными и казаться возвращением к прошлому, к временам старого кремлевского центра. Но если двусторонние отношения формируются под политической оболочкой СНГ, если Содружество не разрушается, если на той же Украине наиболее влиятельные социальные группы выступают против выхода из него, если такого рода настроения усиливаются в массовых слоях, то интеграция стран СНГ, создание координирующих и контрольных структур Содружества не будут выглядеть беспочвенной фантазией.

Никаких серьезных препятствий для этого не существует, так как после устранения прежнего центра суверенитет бывших республик никто не ущемляет, их независимости никто не угрожает. Развал же Содружества создаст колоссальные препятствия для того, чтобы независимые государства стали одновременно и демократическими, чтобы посткоммунистическая демократия трансформировалась не в авторитаризм, а в развитую современную демократию. В сущности, бывшие союзные республики — это самые развитые, самые структурированные политические субъекты на территории бывшего СССР, и возможности демократического развития проверяются сегодня именно на их взаимоотношениях: сумеют ли они, уравновешивая друг друга, сообщить импульс такого развития другим, более слабым пока субъектам.

Таким образом, вопрос о судьбе СНГ — это сегодня не больше и не меньше как вопрос о судьбе демократии в каждой из стран Содружества.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   22

Похожие:

О гражданском обществе и консолидации демократии ф iconВесьма разновидные социальные явления, возникающие и функционирующие в гражданском обществе и в современном развивающемся демократическом государстве
Так, в частности, говорят о социальных, политических, общественных институтах, институтах власти и демократии. Однако при этом подразумеваются...

О гражданском обществе и консолидации демократии ф iconКонцепция «Основы эффективного функционирования Общественной палаты Республики Коми» Введение
«демократии ассамблей» свидетельствует о реальных возможностях перехода от традиционной представительной демократии и прямой демократии...

О гражданском обществе и консолидации демократии ф iconДоклад с. А. Ковалёва на гражданском конституционном форуме 12. 12. 2010
Эти принципы, торжественно провозглашённые 17 лет назад, довольно скоро приобрели роль узловых точек весьма пышной имитации демократии....

О гражданском обществе и консолидации демократии ф iconГосударственность”, национализм и демократизация
Вместе с тем мировая политология располагает довольно солидным опытом обсуждения подобных проблем. Они, впрочем, еще отнюдь не закрыты...

О гражданском обществе и консолидации демократии ф iconРабочая программа дисциплины (модуля) б в 2 Теория демократии (Наименование дисциплины (модуля)) Направление подготовки 030200. 62 «Политология»
«Теория демократии». Цель курса состоит в изучении сущностных характеристик и исторических форм демократии, современных моделей свободного...

О гражданском обществе и консолидации демократии ф iconИдентификационный дискурс в гражданском обществе
Охватывают сферу отношений индивида с государством. Статус гражданина вытекает из его особой правовой связи с государством – института...

О гражданском обществе и консолидации демократии ф iconТехнологии межкультурного взаимодействия в российском гражданском обществе
...

О гражданском обществе и консолидации демократии ф iconРакитский Б. В. Социальная политика, социальная защита, самозащита трудящихся в обществе
Трудовая демократия. Выпуск Ракитский Б. В. Социальная политика, социальная защита, самозащита трудящихся в обществе. М.: Школа трудовой...

О гражданском обществе и консолидации демократии ф iconОсобенности создания и функционирования публичных площадок «электронной демократии»
Ключевые слова: делиберативная демократия, публичные площадки электронной демократии, виртуальные сетевые сообщества

О гражданском обществе и консолидации демократии ф iconПрограмма дисциплины «Публичная сфера общества и социальные коммуникации»
Цель курса: Курс имеет основной целью дать основу теоретических знаний о публичной сфере и гражданском обществе для применения их...


Разместите кнопку на своём сайте:
lib.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©lib.convdocs.org 2012
обратиться к администрации
lib.convdocs.org
Главная страница