Лекция общественное становление человечества Исход из Рая Плацента человечества Плацента человечества из тома «Ойкумена»




НазваниеЛекция общественное становление человечества Исход из Рая Плацента человечества Плацента человечества из тома «Ойкумена»
страница5/33
Дата конвертации07.03.2013
Размер4.42 Mb.
ТипЛекция
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   33

Страх



Человеческий страх резко отличается от животного: он возник либо вместе с совестью, либо сразу вслед за ней и имеет с ней много общего, в частности, он также зиждется на воображении.

Животный страх – это страх перед реальной опасностью, хотя многие животные изумительно беспечны рядом со своей смертью. Человек в состоянии сам вообразить себе угрозу, которую он начинает затем бояться – и чем больше он боится, тем живописней и ужасней его страх. На этом держатся практически все культы, веры и суеверия.

Страх человеческий есть не отражение, а воображение. И это значит, что все наши искусства – от страха, от воображаемого страха. И самый воображаемый страх – страх смерти. Он преследует и сопровождает человека на всем его жизненном пути – и безо всяких видимых причин и резонов. Но этот страх есть, и он движет нашим воображением, а воображение порождает новый страх.

Страх – это отражение сознания в самом себе. Недаром мы так часто путаем страх с совестью – ведь и она есть отражение сознания в самом себе.

Страх оказался великим творцом общества. Благодаря страху власть перешла от более сильного, как это было в звериной стае предлюдей, к тому, кто обладает харизмой, кто обладает наибольшей безнравственностью. Потому что харизма есть готовность преступить любые нормы.

Животный страх породил смех, очень похожий на оскал бабуина. Бабуин, чтоб отпугнуть другого самца, принимает угрожающую позу, скалится, показывая все свои зубы, набирает полные легкие и стучит себя в грудь, порой до инфаркта.

Люди, чтоб напугать других, пользуются более деликатными средствами. Среди воинственных племен Северной Америки был такой обычай: вождь племени, встретив неприятеля, на глазах у того убивает нескольких своих воинов. В ответ противник делает то же самое. Так продолжается до тех пор, пока кто-нибудь из двух вождей не испугается истребления своего войска и не уступит поле битвы. Полное миролюбие и никакого кровопролития чужой крови, только своей!

Страх порождает деспотии, тирании и монархии, а также режимы, подобные современным режимам в России и США: Россия живет под страхом чеченской войны и террора, США – под страхом катастроф, подобных 11 сентября. Очевидно, кому выгоден этот страх, и какая власть формируется под его пологом.

Со страхом связан один из стариннейших и почтенных финансовых институтов – страхование. В Англии родилась знаменитая фирма Ллойд, старейшая и крупнейшая транспортная страховая компания. Идея страхования возникла, однако, еще раньше, в Древнем Риме.

В римской армии это был обязательный вид страхования, но с весьма оригинальным механизмом.

Структурно вся римская армия состояла из двух десятков легионов, способных действовать и вести боевые операции самостоятельно. Каждый легион состоял из нескольких когорт. В составе когорты выделялось три типа воинов: впереди 1200 триариев (молодые легко вооруженные воины), далее – 1200 принципов (опытные тяжеловооруженные воины), составлявших ударную силу когорты, и 600 ветеранов, находящихся в тылу подразделения и практически не участвующих в военном действии, но руководящих остальными.

В начале службы каждый вносит свою, относительно скромную лепту в общую кассу. Триарии гибли первыми и в больших количествах. Далеко не всем из них удавалось дослужиться до принципов, а тем более – ветеранов. Ветеран же, выходя на пенсию, получал весьма приличное обеспечение – не за счет того, что его взнос возрастал в ходе капитализации, а просто в силу гибели многих товарищей, доля которых теперь доставалась ему. Выходящий на пенсию ветеран получал также звание всадника, участок земли под Римом и небольшой домик.

Эта система дедовщины была по-своему справедлива и оправданна: за одного битого двух небитых дают.

Нынешнее страхование строится на идее страха и риска потери имущества, здоровья или жизни. Это – весьма устойчивый бизнес, как устойчивы наши нами же придумываемые страхи.

Следы

Для чего мы пишем кровью на песке?

Наши письма не нужны природе.


Булат Окуджава


В природе никто и ничто никаких следов не оставляет.

Ни зверь, ни птица, ни тектоника.

Конечно, мы находим кладбища моржей на побережье Северного океана, мумие в горах Центральной Азии, огромные залежи птичьего гуано на скалах тихоокеанских островов, тектонические швы и разломы, однако это все – последствия тех или иных процессов в природе, вовсе не рассчитанные на чью-то память и не оставляемые сознательно, хотя и сознанием и памятью обладает все живое, даже растения. Они впаяны в природную среду также прочно и неисторжимо, как и актуально действующие силы.

Звери и птицы метят свои территории, но эти следы конъюнктурны, ситуативны – они не на века и даже не для последующей генерации, а для соперников или партнеров, действующих и присутствующих актуально.

Совсем иное дело – наши следы.

Они вовсе необязательны для природы, как и мы сами. Более того, наши следы все противней природе, они либо отторгаются ею, либо перевариваются, как переваривают пески и джунгли мертвые города.

Мы оставляем следы – другим поколениям и цивилизациям, а, возможно, и никому, но мы все равно оставляем свои следы, будь то настенная живопись, античные храмы и цирки или флоппи-диски. Самый замечательный след – книги, которые редко пишутся для современников или только для современников. Книга – это всегда след, оставляемый для потомков. Библия, Коран, «Илиада» – вечные книги, которые нами еще не дочитаны. И пьесы Шекспира еще не доиграны до конца, и песни Высоцкого еще не допеты.

Мы не всегда задумываемся, зачем нам это надо.

Но это – наше единственное средство в борьбе за наше бессмертие, индивидуальное и общечеловеческое.

Оставляя следы, мы надеемся, что их не только найдут: находят остатки иных времен в виде угля, нефти, соли и других полезных ископаемых. Нам очень важно, чтобы наши следы были поняты и интерпретированы.

Так, петроглифы и наскальная живопись в пещерах, создаваемые первыми людьми в проспективной (организационной) или ретроспективной (обучающей) рефлексии, превращались для последующих поколений то в сакральное место поклонений, то в образцы архаичного искусства.

Новые интерпретации оставленных ранее следов восстанавливают или сохраняют духовную жизнь тех, кто оставил эти следы, создают для них иллюзию бессмертия. Иллюзию, потому что смертно все, даже бессмертие.

Эти следы мы называем культурой, памятниками культуры.

Разрушая их, мы добровольно и сознательно делаем себе прививку склероза, мы занимаемся самоубийством.

И всю историю человечества мы метафизически можем представить себе как сложно переплетенный поток оставления следов, их нахождения, нового прочтения и понимания, а также уничтожения. Мы уничтожаем и разрушаем не только храмы, но и естественную природу. Пустыня Сахара как гигантский след неразумного и истребительного скотоводства, Красная Книга исчезнувших и исчезающих под нашим влиянием видов растений и животных… Даже само уничтожение есть также след, след Герострата.


Гипотеза антропогенеза


Предгоминиды, ставшие биологической основой человека, должны были быть несчастным племенем, предуготованным безжалостной эволюцией к вымиранию. Они оказались в тупике «первородного греха».

С одной стороны, они, жалкие и беспомощные, вынуждены были жить большой стаей. С другой – они все время находились на грани вымирания с голоду: их всеядность не могла спасти их от голодной смерти, именно поэтому они вынуждены были использовать палки, камни, любые подручные средства, ибо собственных сил нехватало. Это же обстоятельство, вечный голод, сделал их беспредельно жестокими и к своей еще трепещущей жизнью пище, и друг к другу. Убийство – основная и единственная форма их существования и отношения к окружающему миру, включая сородичей по стае. С третьей стороны, они должны были испытывать также огромный сексуальный голод. Переход от воздушно-земного, древесного образа жизни к водно-земному, к нырянию и плаванию под водой, должен был привести к прямохождению и серьезным, пагубным анатомическим и физиологическим изменениям самок, их повальной смертности (« в муках будешь рожать») и нарушению половозрастной структуры стаи. Дефицит самок неминуемо должен был привести к гаремной трехзвенной организации (владельцы гаремов – самки – молодые самцы, это соответствует самым звериным человеческим социальным структурам, например, тюремным: воры – мужики – козлы, а также схеме А. Турена “социальный актор – социальный агент – социальная жертва”), где мощный самец, «пахан», окружен гаремом, а молодые самцы, горя и изнывая желанием, постоянно дерутся между собой и с ним за обладание самкой. Важным обстоятельством являлось также то, что это предлюди испытывали сексуальный голод постоянно и непрерывно, а не в определенные периоды, что они готовы были к сексуальной жизни постоянно и постоянно находились в эротическом возбуждении. Это было местью и обманом природы за их способность и готовность к убийствам себе подобных: они воспроизводили собственных убийц.

Все эти братья и сыновья постоянно и страстно жаждали взбунтоваться против доминирующего самца – свирепого хозяина гарема, собственного отца. В эту же версию укладывается и братоубийство – Каином Авеля, вражда между Атреем и Фиестом в эллинистической мифологии, а также братоубийственные сюжеты во многих других мифологиях. Самцы уничтожали друг друга, инстинктивно поддерживая равновеликость численности полов. В греческой же мифологии эта цепь брато- и отцеубийств прекращается на внуке Атрея Оресте, матереубийце, мстящем Клитемнестре за мужеубийство; в свою очередь, Клитемнестра убивает Агамемнона за жертвоприношение Посейдону дочери Ифигении. Афинский суд, оправдавший Ореста, впервые признает родство по закону выше кровного родства – собственно, с этого эпизода начинается современная цивилизация.

Удовлетворение сексуального голода, драка и убийство должны были превратиться в одно, единое действо, кровавое и безобразное, длящееся всю жизнь. Даже у неандертальцев до сих пор не найдено ни одного целого мужского черепа – все они расколоты в непрерывной сексуальной войне всех против всех. Племя предгоминидов было обречено на вымирание и исчезновение, и именно поэтому оно было избрано в качестве биологического материала для человека, ему было вменено и имплантировано сознание, отличное от сознания всех других живых существ, аутистическое сознание.

Выход был найден в том, что, в отличие от физического голода (вечно возвращающего нас в животное, звериное состояние), только распаляемого воображением, сексуальный голод может быть удовлетворен с помощью воображения. Неврастеники из числа молодых самцов, кружащихся и визжащих вокруг строго охраняемых самок (сестер и матерей), уединялись и находили сексуальное удовлетворение, включая собственное воображение.

Эти сексуальные галлюцинации – и мимо этого феномена первые онанисты не могли не заметить – имели удивительное свойство «крутить кино» многократно и даже в обратном порядке. Они поняли, что, если реальность необратима и убийство ради самки в ней неизбежно, а, стало быть, возврат в реальность с неизбежностью самоубийственен, то действительность галлюцинаций и обратима и безопасна.

Наблюдая галлюцинации собственного воображения, они не могли не прийти к изумительному для них выводу: оказывается, для того, чтобы удовлетворить собственную похоть, вовсе не обязательно убивать своего отца или брата, что секс и убийство – необязательно связаны между собой. Аутистское сознание, согласно австрийскому психопатологу Блейлеру, способно не только замещать реальный, но «негодный» мир на желанный мир «годной» действительности, но и преобразовывать самое себя, включать собственные галлюцинации в устойчивую картину мира и поведенческую логику действий.

Аутичность мышления подразумевает, что желаемый мир лучше и выше реального – нам свойственно хотеть видеть лучшее и не замечать худшее. Эта тотально коллективная «шизофрения» будет сопровождать человечество всю его историю и продолжает сопровождать нас и будет после нас. Тот же аутизм породил механизм рынка – и мы столкнемся с этим несколько позже…

Так появилась вменяемость человеческого сознания, так появилась совесть, которая и превратила несчастных и обреченных предгоминидов в людей. Совесть или человеческое сознание уже не подчиняется никаким биологическим законам и требованиям. Она действует по собственным законам, по законам этики, которые, будучи космическими универсалиями, все-таки никак не связаны и не вытекают из законов природы.

Аутисты-неврастеники, возвращаясь в стаю, несут новую идею: «Не убий!» – и к ним постепенно начинают прислушиваться остальные, потому что эти, не участвуя в драках и убийствах, физически крепче своих изувеченных братьев, а, стало быть, более удачливы на охоте и в сборе пищи, а, стало быть, и более сыты. Кроме того, они были в своих стаях психически здоровей своих братьев, так как имели регулярный секс.

Ведя уединенную сексуальную жизнь, они были обладателями личной тайны, что вполне могло перерастать в харизму.

Таким образом, они приобретали необходимый авторитет в стае, не противопоставляясь вожаку и не противоборствуя с ним. Появление в стае фигуры с аутистическим мышлением, обладающей физическим и духовным авторитетом, означало появление мага (на древнеиндийских языках “маг” – “человек”!), будущего жреца, способного к чудесам, исцелениям и вообще противостоянию очевидности и среде.

Они провозгласили «Не убий!» и наложили табу на убийство отцов и братьев, на инцест с сестрами и матерями.

Они не противопоставляют себя владельцам гаремов и таким образом формируют новую, четырехзвенную социальную структуру, известную как бушменская модель: вождь-жрец-воин-шут, в которой занимают позицию жреца.

За счет обожествления отца и проникновенного чувства вины перед ним начали складываться моральные структуры, объединяющие людей с индивидуализированной совестью в группы единых табу как знаков совести, которая, оставаясь все также глубоко личной, превращается в общественную и общечеловеческую: как память предыдущих инкарнаций (в буддистской традиции) или культурно-генетическую память – ведь совесть имеет независимую от нашей воли составляющую, и именно эта, независящая от нас часть совести – резерв спасения души даже перед последним дыханием.

Благодаря чудесному свойству галлюцинаций, позволяющему поворачивать время и ход событий вспять, совесть останавливает человека перед тем или иным действием, предупреждает его о последствиях его возможных действий, либо укоряет в уже случившемся. Оставаясь в реальности, человек смог теперь осознавать благодаря своей совести собственную действительность этой реальности.


Антропогенез и свет


В процессе антропогенеза свет сыграл и продолжает играть весьма существенную роль – ведь антропогенез продолжается и будет продолжаться, по-видимому, до очередного конца света, в прямом смысле этого слова.

Первый искусственный свет – свет костра в пещере троглодитов. Он резко изменил строй жизни, прежде всего нарушив ее ночное течение. С появлением света от огня, пусть трепетного, неровного и тусклого, произвел разное впечатление на мужские и женские особи.

Мужчины, особенно аутисты, будущие жрецы, получили мощный импульс разворачивания воображения и, как следствие, креативных способностей. Например, появилась возможность изображать на стенах пещеры наиболее драматические и героические сцены охоты и жизни, имевшие изначально познавательные и обучающие функции, а впоследствии – сакральные (поклонение, жертвоприношения и т.п.).

Среди женщин свет в пещере вызвал, скорее всего, негативную реакцию: свет раздражал и мешал спать, свет нарушал интимность сексуальной жизни, обнажая ее для обозрения и, стало быть, разжигания ненужных и опасных страстей. Женщины, как существа более естественные, до сих пор предпочитают темноту, а их духовная прародительница, первая жена Адама Лилит превратилась в ночного призрака пустыни, таинственную и загадочную царицу ночи, пожирательницу детей. Лилит несет отмщенье людям за сдернутую светом завесу первородной тьмы.

И все-таки лишь совсем недавно свет перестал быть робким бисером во тьме, бусинками, вокруг которых ютятся и копошатся люди.

Всего полвека назад, в моем таком недалеком сравнительно с масштабами антропогенеза детстве, улицы освещались скудно и жалко, с почти керосинной тусклостью, в домах преобладали свечи и керосиновые лампы, нормой освещения жилых комнат была одна сорокасвечовая лампочка, на коммунальной кухне, в прихожей и туалете (если они, конечно были) – и вовсе пятнадцатисвечовые. Мы жили не во мраке, а в тусклом полумраке.

Уличный свет, иллюминация были атрибутом редких праздников (только три раза в год – на Новый год, Первомай и Октябрьские). Деревенская жизнь и жизнь малых городов, где до недавних пор проживала основная масса людей, тонула впотьмах.

Мы пережили (или переживаем?) световую революцию: свет стал гораздо повсеместнее, он стал значительно интенсивней, жизнь стала яркой и световым образом праздничней: праздно горит яркая реклама, праздны подсвеченные мощными прожекторами дома, праздны пустые освещенные улицы и шоссе, праздно освещают дороги потоки машин.

И мы уже отвыкли от тьмы, от настоящей и глубокой, пещерной тьмы, когда ни зги не видно. Даже ночь, зашторенная и отключенная, полна светящихся точечек индикаторов домашних приборов, всепроникающего полусвета уличных фонарей, света окон соседних домов, гигантского купола света над городом.

Мы вышли из тьмы.

Мужское стремление обискусствления жизни преодолело робость женских желаний естественности.

Под влиянием нами же нагнетаемого света мы явно эволюционируем, биологически изменяемся. Мы изживаем в себе ночной образ жизни, превращая ночь в день. Мы уже физически не в состоянии писать и читать при свечах – а ведь всего сто лет назад жили в свечной и газовой цивилизации.

Эскалация света меняет не только наши чувства, в частности, зрение, не только наши сексуальные повадки и сон, потоки света изменяют нашу психологию: ярко освещенные тюремные камеры и лагерные пространства увеличивают агрессивность и раздражительность, обилие люксов приводит к маскулинизации женщин, недаром самые энергетически обеспеченные страны одновременно являются и лидерами феминизации, в ходе которой женщины прежде всего теряют женственность. Заметны и социальные изменения под влиянием потоков света: общество превращается в демонстрационное, эксгибиционисткое.

Что можно ожидать в светлом (вот уж точно светлом) будущем антропогенеза?

В ближайшее время появится тьматерапия, лечение темнотой – переутомлений, стрессов, перевозбуждений, депрессий.

Мы окончательно сломаем в себе биологические часы и потому спать будем в любое время суток, лишь бы спустя 14-18 часов после предыдущего сна. Появятся как повседневность стимуляторы и регуляторы сна.

Энергоемкость человеческой жизни будет продолжать возрастать, именно жизни, а не производства. Этому будет также способствовать развитие городов не ввысь, а вглубь, появление «недроскребов».

Настанет предвещанное Апокалипсисом царство Люцифера («Лучистого», «князя света»), в завершении которого – конец света и разбор полетов, рефлексия всего хода антропогенеза, получившая название «Страшный Суд».


Галлюциногены


Мыслительно не оформленные и не отрефлексированные изначальные порождения сознания, «идеальные объекты» – чистой воды галлюцинации. Эти галлюцинации выполняют в переходе от реальности к действительности ту же функцию, что и прожекты в переходе от настоящего к будущему, от анализа к проектированию. В большинстве случаев эти галлюцинации так и остаются фантомами сознания, но даже в этом качестве они – наше единственное средство ухватывать из реальности куски кантовской «вещи в себе».

Мы прокляты природой – чтобы оставаться людьми, нам необходимы не только муки мышления; мы, насквозь искусственные создания, вынуждены понукать свое сознание галлюциногенами: вином, табаком, кофеином, грибками, дымками, морфием, прочими наркотиками, дурнотой, всякой дрянью, к которой нормальные звери равнодушны. И почти все эти галлюциногены нам вредны, и почти все галлюцинации – бесплодны, как бесплодны пьяные бредни и фантазии в клубах марихуаны.

Лишь совсем малая часть этих галлюцинаций имеет творческий характер, но даже очень низкий к.п.д. нам необходим: трезвого Есенина не бывает.

Но эти галлюцинации и их катализаторы нам нужны не только для творчества: подавляя в себе с их помощью сексуальную активность и агрессию, мы заменяем их любовью, «идеальным объектом» этой активности и агрессии.

И, наконец, пожалуй, самое важное: эти галлюцинации имеют этический смысл и характер. Этические нормы явно неестественны, они – сознательны. Более того, это – нормированное сознание (совесть), доступное нам не в потоке сознания, а в рефлексии этого потока, в тщательной и скрупулезной рефлексии. Галлюциногены, будучи сами по себе этически нейтральными, являются нашим этическим средством. По крайней мере, это справедливо для алкоголя.

Выдающийся современный психолог Владимир Лефевр (Ирвайнский Университет, Калифорния) в своей книге «0.62» доказывает, что через человека проходит космическая этическая ось, асимметрично делящая Вселенную на Добро и зло – в соотношении «золотого сечения» (округленно 0.62). Этой этической осью определяется красота и гармония мира, наиболее различимые нами в архитектурных пропорциях. Космическая этическая константа «золотого сечения» между Добром и злом проходит и через человека (Достоевский). Присутствует константа «золотого сечения» и в алкоголе.

Наиболее адекватным человеку напитком является водка (по древне-кельтски – виски, что значит «водичка», по латыни – agua vitae, «вода жизни»). В сорокаградусной содержится 0.62 воды (Добра) и 0.38 спирта (зла), который имеет крепость 96 градусов. Такой же крепостью обладают и все остальные крепкие напитки: ром, виски, коньяк, текила, арака и т.п. Эти напитки наиболее гомогенны, наиболее адекватны человеку.

Вино, чем легче, тем более обожествляет нас или приближает к Богу. Например, шампанское за счет своей необычайной легкости стало напитком любви, самого божественного из чувств и состояний человека.

Чем крепче напиток, тем более в нем зверского и злого: булгаковский Воланд пьет чистый спирт, чекистам перед расстрелом «врагов народа» также полагался стакан спирта, не Божественным промыслом руководствуются потребляющие политуру, клей «Борис Федорович», денатурат, тройной одеколон и тому подобное крепчайшее зелье. Эти напитки ожесточают нашу душу, порождают зло и ненависть, они опаляют людей злом и дьяволом.

Самые крепкие вина – херес и мадера – являются и самыми креативными, творческими, а творчество – это не только диалог с Богом-творцом, но и всякий раз преступление имеющихся и сложившихся культурных норм, традиций и образцов (вот почему многих творцов сжигали на кострах – как вдохновленных дьяволом).

Скажи мне, что ты пьешь, и я скажу к чему ты больше склонен – к Добру или злу.

Любопытно само слово «алкоголь», составленное из арабского артикля «ал» и греческого слова ambicos (сосуд с узким горлышком). Водка, aqua vitae, долгое время являлась просто лекарством от чумы и зубной боли (трактат «Сохранение здоровья» 1313 г.), ее также выдавали перед боем. На русских долгое время смотрели косо и с подозрением – они ели и пили хлеб (хлебную водку).

Основным разносчиком алкоголя в Европе было христианство: монастыри были рассадниками виноградарства и виноделия. «Хмель, Реформация, лавровый лист и пиво – все пришло в Англию в один и тот же год» – пишет о начале 15 в. Ф. Бродель.


Молитва, песня, поэзия, мат


Словотворчество, миф – первый вид искусства (по-гречески «миф» означает «слово» -- и сразу всплывает «В начале было слово» Иоанна). И, конечно, словотворчество не было обращено или ориентировано на коммуникацию с другими людьми – это пришло много позже. Словотворчество изначально и по сей день – диалог с Богом или с самим собой.

Уединяясь от своей звероподобной стаи, тот, кому предстояло стать первым человеком и жрецом Бога и совести, создавал еще не членораздельную, но ритмизированную речь. Она служила ему подспорьем, как служит стон в преодолении боли или “горловое пение” умирающих в реанимации, и складывалась из трех ритмов, кратных друг другу. Самым медленным был ритм дыхания, длящийся четыре секунды или одну строку. Затем шел ритм биения сердца, пульс, с частотой одного удара в секунду, ему соответствуют ударные слоги в строке. А самым частым был ритм сексуальных движений – два движения за один удар сердца. Он совпадал с числом всех слогов строки.

И тот, кому предстояло стать человеком и жрецом, инстинктивно ловил и сопрягал, гармонизировал эти три ритма в единую мелодию жизни. И вскоре в этой гармонии, сопровождающейся яркими и дивными видениями любви, раскаяния, покаяния, прощения, умиления, наступал восторг оргазма, и потому тот, кому предстояло стать человеком и жрецом, придавал своей ритмизированной речи-монологу возвышенный и впечатляющий смысл.

Он обливался слезами умиления и радости, очищения души совестью и обретения души. “Так вот я, оказывается, какой!” – с удивлением и восхищением думал он, видя в себе, внутри себя, в самых потаенных дотоле глубинах себя, нечто совершенно новое, необычное, исполненное красоты и нежности. “Боже, как хорошо мне быть таким и с Тобой!” – думалось и чувствовалось ему, разверстому новым волнам своего сознания, чистого, высокого, ясного, как опрокинутые перед ним и над ним небеса. И ему это состояние стало казаться снизошедшим с неба в ответ и на оклик его песни, его стихов. Так родились человек и поэзия – одновременно.

И тогда он понес это, внятное только ему, своим сородичам как новую истину. Они не понимали его, но видели, что он ведет другой образ жизни, что он не скулит от сексуального голода и страха за свою жизнь, что он уверенно произносит свой монолог, что он – лучший охотник и что не он – самки сами хотят его, он же к ним почти равнодушен.

Эта, еще одинокая песнь любви и совести, песнь-молитва, песнь-озарение восторгом оргазма понравилась зверью, которому предстояло стать людьми.

Началось обожествление человека и природы, а это значит – началось очеловечивание человека и природы.

В каждом камне и каждом ручье, в каждом явлении природы и каждом природном процессе и движении человек стал видеть не только жизнь в ее биологической или геологической материальности, он стал видеть за всем этим божества или божество, одухотворенность. Одухотворяя окружающий его космос, осмысляя природу в поэтических образах и пениях, он стал превращать этот космос в природу, населяя этот мир персонажами Добра и зла, очеловечивая космос своим присутствием и поэтизируя его в мифы и сказки.

В ритме своих песен и молитв человек обожествляющий, homo teocratius, стал рисовать и музицировать – вся наскальная живопись, вся так называемая примитивная скульптура с повторяющимися в разных размерах фигурах и деталях, вся первая эоловая и струнная музыка полны поэтических ритмов. Человек, приучивший себя к поэтизации сексуальной реальности, перенес этот опыт на всю практическую сферу жизни и стал поэтизировать (=одухотворенно дублировать) охоту и собирательство, быт, жилье. Поэзия как система вложенных друг в друга ритмов разной частоты легла в основу общественных иерархий, в матрешечность властных представлений (фараон изображается в несколько раз большим в сравнении с простыми смертными, тот же поэтический прием встречается в античной скульптуре).

Поэзия пошла двумя путями.

Первый – пророческий. Образцы высшей молитвенной поэзии даны нам и в Торе, и в Гите, и в Евангелиях, и в Коране. Экклезиаст и Песнь песней, Нагорная Проповедь, любая молитва и каждый стих пророческих посланий – не только необычайной силы поэзия, но и глубочайшие смыслы, принимаемые нами на веру, входящие в наше сознание без мыслительной обработки.

Второй – агональный (состязательный). Агон (круг) собирал рапсодов на состязания, только с виду казавшиеся безобидными. Поверженный в состязании поэт погибал как поэт (а в некоторых “примитивных” культурах он погибал и физически). Агональные состязания строили очень жесткую пирамидальную иерархию жрецов-пророков-поэтов, среди которых только первый, только победитель нес истину, а все остальные – неистинны, ложны в той или иной мере. Единственность, уникальность истины и ее пророка оказалась тяжкой уздой раннего человечества.

Вы когда-нибудь слышали античные стихи на античном языке? -- Особенно грозны были стихи пифии, пророчества, даваемые в Дельфах очередной штатной любовницей Аполлона. Геродот и Гесиод производят сильное, почти шокирующее впечатление. Это – окровавленная трагическая поэзия, еще не ушедшая далеко от нечленораздельной ритмики первого человеческого слова, выросшего на агонии нашего зверства. “Илиада” гораздо ближе расположена к первым, онанистическим опытам в поэзии, чем к рафинированной философии Иосифа Бродского.

Распад поэзии начался там же, но чуть позже, в У веке до Р.Х. Платон вводит понятие поэзиса как противоположное и враждебное праксису (благодеятельности, творению Добра). Поэзис, по Платону, превращается в занятие недостойное, постыдное, бесполезное, безнравственное. Платон размещает поэтов на самом дне своего идеального общества, возглавляемого мыслителями. По сути, Платон провел самую сильную за всю историю человечества революцию: он низвел с пьедестала сознание, самовыражением которого является поэзия, и возвысил, возвеличил мышление, обрекая все последующие генерации на путь познания мира, а не его осознания. И пусть на совести Платона останется поэтическая сущность его личного мышления – мышления глубоко онтологического (мировоззренческого), еще не оснащенного логикой Аристотеля.

И уже при нем, при жизни Платона, поэзия из пророческого дара и жанра дифирамбов стала превращаться в злопыхательство и зубоскальство комедий Аристофана, в “козлиный рев” трагедий Софокла и Эврипида (“трагедия” по-гречески означает “песнь козлов”)

Нынешняя поэзия, поэзия верлибра, поэзия глубочайшего внутреннего переживания и самозаклания на жертвенный тетраксис, поэзия, лишенная изящной словесности и близкая к человеко-звериному крику – не есть ли путь нашего возвращения к природе, не есть ли путь одичания человека и его развоплощения в жанре биологического суицида по Дарвину?

Мы поем, потому что нам трудно, тяжело, невыносимо. Тянут лямку и поют-стонут свою “Дубинушку” бурлаки, в ритм ударам по воде тяжелыми веслами поют прикованные цепями к скамьям гребцы. Поет пытающийся удержаться в этом мире и на тротуаре пьяница, поют солдаты на долгом марше, поют туристы на длинном переходе, поет неустанная мать над своим младенцем. Плачи и причитания на свадьбе и похоронах – песни, горестные и печальные, те и другие. Постоянно поют мексиканцы, умудряющиеся находить для себя самые тяжелые работы. В детстве и юности, при трудном становлении и в поисках своего призвания, мы поем гораздо больше, чем будучи зрелыми. Редки, удивительны и счастливы поющие старики – они, стало быть, не замечают своей старости, все еще осваивают этот мир и все еще прут в гору, а не под гору. “Нам песня строить и жить помогает” (было написано озорниками на воротах огромной дачи Лебедева-Кумача) – в тоталитарном режиме, будь то фашизм или коммунизм, особенно хорошо и много, задушевно поется. С Окуджавой и Высоцким мы пропели-проорали не самые тяжелые, но самые гнусные времена.

Песня – ритмизированный и мелодичный речитатив – естественное, стихийно отыскиваемое нами средство помощи самим себе.

Как и наскальный рисунок, песня возникла в первых проблесках рефлексии собственных действий. “Да, я ничего такого еще никогда не делал, но что-то похожее в моем опыте было и надо только восстановить, что же там было” – так возникает рисунок-припоминание и песня-припоминание. И сам факт припоминания и выполнение того, что казалось невыполнимым кажутся чудом, сверхъестественным – и мы начинаем придавать словам и рисунку магическое значение, предвосхищающее молитву и икону.

Для этого припоминания нужны гармоничные звуки – именно поэтому песня поэтична и мелодична, в ней есть и ритм и рифма.

Интересно устроено наше сознание – мы умеем связывать прошлое с будущим. Собственно, все наши мечты о будущем – хорошо и прочно забытое, но не потерянное прошлое. Обладающий большой пассивной памятью, необходимой для припоминаний, предсказывает будущие события как экстраполяцию этого припоминаемого опыта – порой не отдавая себе отчета в том, что же он делает. Так владелец памяти и “пра-песен” становится ведуном, вещим, жрецом, шаманом, пророком. Вспомните библейских пророков – сколько в их словах прошлого и настоящего, обличений и напоминаний, -- но все это для пророческого озарения грядущего!

“Стихи рождаются из гула” – точно подмечено Иосифом Бродским, всю свою жизнь тонко прислушивавшимся к гулу жизни и вылавливавшим из времени архаичные, как древняя молитва, а потому так сильно воздействующие на нас стихи.

Заклинания, молитвы, заговоры, ворожба – все ритмизировано и полно рифм. В них Бог или иная духовная сила выступают лишь как зеркало, отражающее нам наши слова и позволяющее оторвать от себя, объективировать собственную волю и силу, передавая ее потусторонним силам.

Богу наши песни и стихи, строго говоря, не нужны – Он может понять даже наше мычание, как говорил апостол Павел. Августин Блаженный в “Исповеди” до середины текста все вопрошает: Господи, зачем Тебе моя исповедь, коли Ты и так все знаешь и ведаешь наперед? И лишь потом Августин восклицает: Господи! я понял, зачем я это делаю: исповедь перед Тобой нужна мне! И мы вослед за Августином можем сказать, что гармония песни, стиха, молитвы и заклинания нужны прежде всего нам для лучшего запоминания и легкого воспроизведения. В этом отношении мы ничем принципиально не отличаемся от компьютера и магнитофона, которые, кстати, и придумали по подобию и образу своему.

Если совесть – этический «родитель» человека, то как продукт культуры человек возник из песни и рисунка – эти образы, слова и ритмы надо было не только лично воспроизводить, но и транслировать другим, превращать в норму, включить в цикл социальной жизни, например, охот или земледельческих работ или номадному циклу кочевника-скотовода – вот почему во всех религиях и культах литургический год совпадает с сельскохозяйственным или, более обще, с хозяйственным.

В своем первозданном смысле песня сохранилась в молитве. Это – первый наш говор с Богом и собственной совестью. У неверующего на молитве губы немеют и язык коснеет – смысл молитвы не в словах, а в вере. Большинство сакральных текстов, с точки зрения стороннего исследователя, почти лишены смысла и эстетической красоты (хотя порой в этих пениях, молитвах, псалмах и гимнах прорываются удивительно глубокие мысли). Молитва, согласно М. Мамардашвили, – собирание сознания.

Песня, и это отличает ее и от рисунка, и от любого другого творческого самовыражения, всегда предельно авторизуется нами – и наше исполнение есть не просто интерпретация, а авторизация песни. Окуджава каждого из нас – наш Окуджава и у каждого он свой и разный, а уж поем мы Окуджаву совсем непохоже.

На этом принципе и построена молитва. “Отче наш” дан всем христианам, но каждый из нас произносит это от себя и про себя, каждому дано сказать в этой молитве-песне свое, неповторимое и одиночное. И каждый иудей – царь Соломон и царь Давид. И “Песня песней” поется всяким сущим. А несущие бьют веслами по волнам или горланят свою бездомную “Дубинушку”. Нам самим выбирать: мы – сущие из надрывающих молитву или демонстраторы, братаны в красных пиджаках и с партбилетами за душой…

Мат, не тот, что мы употребляем ныне, а «первородный», по-видимому, явление очень древнее, а, главное, имеющее неоднократный генезис. А потому и типов мата должно быть несколько:


Молитвенный (ритуальный) мат


В тиши уединения и одиночества, пребывая только с самим собой, в интимном общении со своим богом или персональным гением (о котором так часто говорил Сократ), человек предавался разговору на особом языке, по большей части невнятном окружающим. Он бубнил понятное только ему и богу, используя самодельные клише и обороты. Эти странные речения и бормотания могли передаваться по вертикали поколений в пределах семьи или рода, но не в обязательном порядке.

Сокровенность молитвенного мата за счет этой трансляции постепенно, очень медленно, замещалась ритуальностью, то есть правилами речений и их последовательности. Так во многих американских церквях сокровенные молитвы превращаются в громкие песнопения, с притопами и прихлопами, но в строго определенных проповедником местах службы.

Многоходовость и извилистость молитвенного мата сохранилась по сю пору, поражая нас своей виртуозностью, изощренностью и неожиданностью.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   33

Похожие:

Лекция общественное становление человечества Исход из Рая Плацента человечества Плацента человечества из тома «Ойкумена» iconТатьяна Сергеевна Сорокина Часть Первобытное общество Глава 1 врачевание в первобытном обществе
История человечества начинается вместе с возникновением человека на Земле. Современная историческая наука определяет в развитии человечества...

Лекция общественное становление человечества Исход из Рая Плацента человечества Плацента человечества из тома «Ойкумена» iconЦель развития человечества Эверест познания
Швейцер, ни П. Леру, ни Тейяр де Шарден, ни авторы Библии, Корана или Торы, ни Генеральная Ассамблея Организации Объединенных Наций,...

Лекция общественное становление человечества Исход из Рая Плацента человечества Плацента человечества из тома «Ойкумена» iconВ «Неизвестной истории человечества»
Неизвестная история человечества/ Пер с англ. В. Филипенко. — М-: Изд-во «Философская Книга», 2001. — 528 с

Лекция общественное становление человечества Исход из Рая Плацента человечества Плацента человечества из тома «Ойкумена» iconЗагрязнение окружающей среды и экологические проблемы человечества. Виды загрязнений и их распространение. Пути решения экологических проблем человечества

Лекция общественное становление человечества Исход из Рая Плацента человечества Плацента человечества из тома «Ойкумена» iconВ «Неизвестной истории человечества»
Неизвестная история человечества/ Пер с англ. В. Филипенко. — М-: Изд-во «Философская Книга», 2001. — 528 с

Лекция общественное становление человечества Исход из Рая Плацента человечества Плацента человечества из тома «Ойкумена» iconВ «Неизвестной истории человечества»
Неизвестная история человечества/ Пер с англ. В. Филипенко. — М-: Изд-во «Философская Книга», 1999. — 496 с

Лекция общественное становление человечества Исход из Рая Плацента человечества Плацента человечества из тома «Ойкумена» iconКурс лекций «Глобальные эколого-экономические проблемы» Лекция Экологические проблемы на разных этапах развития общества
Экологические проблемы по значимости не имеют аналогов в истории человечества. Сегодня только осознание их и деятельность, направленная...

Лекция общественное становление человечества Исход из Рая Плацента человечества Плацента человечества из тома «Ойкумена» icon«Глобальные проблемы человечества»
Учебная – дать понятие о глобальных проблемах человечества, сущности, причинах возникновения и путях решения, региональных географических...

Лекция общественное становление человечества Исход из Рая Плацента человечества Плацента человечества из тома «Ойкумена» iconГ. А. Дробот доктор политических наук, доцент
В. В. Михеев). Наконец, «глобализация – процесс сочленения различных компонентов человечества в ходе его эволюции в противоположность...

Лекция общественное становление человечества Исход из Рая Плацента человечества Плацента человечества из тома «Ойкумена» iconЛекция была озаглавлена "Общественные идеалы современного человечества: Либерализм: Социализм: Анархизм" и представляла собой критический анализ теоретических основ обозначенных направлений общественно-политической мысли.
Аладышкин И. В. А. Боровой и его «Общественные идеалы современного человечества» (Опубликовано – Личность: Культура: Общество. 2006....


Разместите кнопку на своём сайте:
lib.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©lib.convdocs.org 2012
обратиться к администрации
lib.convdocs.org
Главная страница