Лекция общественное становление человечества Исход из Рая Плацента человечества Плацента человечества из тома «Ойкумена»




НазваниеЛекция общественное становление человечества Исход из Рая Плацента человечества Плацента человечества из тома «Ойкумена»
страница7/33
Дата конвертации07.03.2013
Размер4.42 Mb.
ТипЛекция
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   33

От орудия к инструменту



Речь в этой небольшой главе пойдет о средствиальных революциях.

Первой из них был переход от орудий к инструментам.

По-видимому, этот переход произошел еще в пещерных городах, когда некто решился отдать (безвозмездно или по обмену) свое личное орудие труда или охоты другому человеку. Это был огромный шаг вперед – ведь орудие считалось продолжением собственных рук, сделанное собственными руками и для оснащения собственных рук дополнительной силой или дополнительной функцией. Передача другому своего орудия – что для нас передача другому своего органа: на такое можно решиться лишь в отчаянной ситуации.

Тот, кто совершил этот шаг, должен был совершить и следующий – начать производить уже не орудия, а инструменты, то есть некоторые универсальные средства, которые могут использовать если не все, то многие. Инструментализм породил первые профессии: по обработки костей, дерева, кожи, позже – металла. Профессионализм начался именно с инструментализма, а вовсе не с проституции и журналистики, как нас уверяют. Профессионал, изначально, это тот, кто не добывает или производит необходимые продукты, но кто делает средства по добыванию или производству этих продуктов и инструментализирует эти средства, передавая другим людям.

Второй шаг на этом пути совершили софисты, которые, хоть их и поносили Сократ и Платон, но совершили нечто подобное уже не в материальной, а в интеллектуальной сфере. Софисты превратили метод (то есть индивидуальный интеллектуальный путь) в способ (интеллектуальную универсальную дорогу если не для всех, то для многих). Именно софисты были первыми учителями красноречия, мудрости и всех имевшихся на то время наук. Перевод индивидуального знания на массовое легло в основу образования – важнейшего воспроизводственного процесса социо-культурной трансляции.

Долгое время, практически до второй половины 20-го века, способы производства, технологии были табуированы для торговли, продажи или обмена. Существовало даже такое понятие как промышленный шпионаж. На знаменитом бельгийском пиве Левенгука было написано: «Пиво – хоть с верхом, технологию – никогда».

Теперь это выглядит немного нелепо: технологии стали одним из самых ходовых товаров. По сути, из-за развития обмена технологиями человечество достигло уровня развития, называемого глобализацией. Ойкумена становится все более однородной и монотонной…


Счет


Формула «Разделяй и властвуй!», скорее всего, гораздо древнее Британской империи. Тот, кто разделял пищу между соплеменниками, сидящими вокруг вечернего костра, тот и властвовал, был вождем племени. Это было настолько в дохристианские времена, в период преобладания присваивающего хозяйства, что вождь брал себе не последний кусок, как поступил бы Иисус, а первый. Процедура деления, хорошо усвоенная вождями еще в пещерах, не требует никакого математического аппарата, даже счета: себе – самый большой кусок, ближайшим – просто большие куски, дальним – маленькие, а совсем дальним – и вовсе ничего, обиженка может и без куска.

Счет мог появиться только при производящем хозяйстве. Для этого человеку пришлось придумать первый «математический идеальный объект» -- Сначала, собственные пальцы, а затем камушки, символизирующие и повторяющие собой в миниатюре утлую скотину тех времен (козы, овцы) либо растительные единицы (пучки колосьев, корнеплоды, плоды и т.п.)... Так постепенно возникла абака, а в рефлексии абаки – число.

Научившись сложению, человек вынужден был освоить и вычитание, а затем, уже для собственного комфорта, а не по нужде, умножение, деление как процедуру, обратную умножению, возведение в степень как ускоренное умножение одних и тех же величин и извлечение корня, как противоположную процедуру. Логарифмирование, дифференцирование и т.п. пришли много-много позже, в 16-17 веках.

Алгебра оказалась, по сути, такой же операционно-рефлексивной надстройкой над числом, счетом и арифметикой, как число, счет и арифметика – над простым перечислением и перебором реальных предметов.

Землепользование и строительство породили геометрию и меру.

Идея меры и измерений также возникла из хозяйственных и практических нужд, что и счет, но в ее основе лежит идея не приращения (сложения), а другая, не менее счастливая идея о подобии. Так, Фалес, исходя из идеи подобия, определил высоту египетской пирамиды: сначала он в полдень измерил длину собственной тени, а затем, в это же время дня, длину тени пирамиды. Далее – простая пропорция (даже без знания и понимания всяких теорем о прямоугольных треугольниках и их катетах: чтобы получить высоту пирамиды, надо взять высоту Фалеса столько раз, во сколько длина тени пирамиды длиннее длины тени Фалеса.


Мера


Старый опытный менеджер персонала ведет интервью с соискателями работы. В конце он спрашивает:

-вы выпиваете?

-да

-сколько?

-ну, это зависит от того, что пить, с кем, под какую закуску, в какую погоду, в каком настроении…

-хорошо, спасибо, до свидания.

Разговор с другим соискателем заканчивается той же темой:

-выпиваете?

-да

-сколько?

-ведро

-вас мы принимаем на работу - у вас есть чувство меры.


В этом бородатом анекдоте заключена вся соль столь важного понятия, как “мера”. Античные философы считали ее чуть ли не высшей ценностью:

Клеобул: Лучшее - мера

Питтак: Знай всему меру

Протагор: Человек есть мера всем вещам - существованию существующим и несуществованию несуществующим.

Эта фраза, ставшая крылатой, за двадцать пять веков не утеряла прелести новизны и таинственности. Если человек - мера всем вещам, то кто им мерит?

Строго говоря, Богу измерения не нужны, Он обходится собственной способностью творения без шаблонов и прототипов (недавно, правда, у меня был очень жаркий спор с одним из лютых антисемитов, который начал с того, что евреи устроили переворот в 17-ом году, потом, что они распяли Христа, потом, что из-за них был Великий Потоп, наконец, он договорился до того, что обвинил евреев в сочинении неправильного Бога, который устроил неправильный мир, удобный и полезный только евреям, и только эти евреи знают, как и зачем он устроен, а остальным людям они через своих ученых вроде Альберта Эйнштейна вешают лапшу на уши в виде теории относительности и других еврейских штучек - я вынужден был уступить в этом споре и сказать, что, наверно, Бог действительно пошел на поводу у евреев, его же и придумавших, и потому, раз уж и Бог с ними, то не стоит нарываться на неприятности и устраивать погромы).

Человек избрал самого себя в качестве меры всем остальным вещам, как существующим, так и не существующим, и в этом смысле всякая мера - предельная абстракция всех вещей - бывших, настоящих, будущих, могущих и не могущих быть. Мера более абстрактна, чем число, и в этой ее абстрактности и заключена ее особая ценность.

Кроме того, будучи от человека, мера становится защитой человека. Меря все на себя и собой, мы не вторгаемся в безмерные для нас пределы и не занимаемся, например, переустройством Вселенной и ее законов.

Первые меры возникли, по-видимому, в торговле, сельском хозяйстве и строительстве.

Когда финикийцы приплывали на своих круглых судах-корзинах в Гвинейский залив, они оставляли на берегу куски ткани, окрашенной знаменитым финикийским пурпуром, и разжигали костры на судах, стоящих на рейде. Ночью африканские туземцы выкладывали рядом с каждой штукой полотна золото (Золотой Берег) или слоновые бивни (Берег Слоновой Кости). Наутро финикийцы опять выходили на берег и, если обмен казался им эквивалентным, забирали золото и бивни, а если нет, то, ничего не трогая, возвращались на суда и вечером вновь разводили костры. Эта “торговля в прятки” длилась до тех пор, пока не устанавливалась удовлетворительная мера обмена.

В толщине пальца укладывается шесть злаковых зерен как шесть дней творения мира. На ладони умещается в ширину четыре пальца (без большого). Три ладони составляют пядь (расстояние между кончиками большого и среднего пальцев вытянутой кисти), две пяди составляют локоть (аршин), четыре локтя составляют объятие (по-гречески - оргия), которое не только символизирует открытость человека миру и любовь к миру, но и переходит в меру пашни (оргия равна сажени): сеятель берет в ладонь зерна (выходит, что 288 зерен) и разбрасывает их на одной сажени своего пути по пашне. 600-700 саженей составляют версту - один оборот плуга. Под высокие дисканты жаворонков, в розовом мареве черной пашни, пышущей парным теплом, сеятель мерно и истово разбрасывает семя, осеняя ждущую новой жизни утробу земли, и молитвой своей придает прозаическому действию ритуальное таинство. Так мы, в подражании Богу, творим новый мир и новую жизнь в виде предстоящего урожая. Прошли тысячелетия и сменилось множество агротехнологий, но мера (норма) высева осталась неизменной. И тайные смыслы меры, погребенные повседневными делами и заботами, не исчезают и доступны нам в наших размышлениях.

Библейское описание Храма Соломона все дается в локтях длины, высоты, толщины. По-видимому, локоть был основной единицей меры при строительстве не только у иудеев, но и у всех древних народов, ведь строительство шло в основном вручную и локоть всегда был, что называется, под рукой, если не ближе.

Изначально меры применялись к пространству как мешку и времени как году, основной циклической единице времени. В мере важна эта объемность и очертание, ограничение объемности - вовсе не важно, что мы очерчиваем, гораздо важнее, где проходит эта черта. Мера, таким образом, выступает как средство доступности окружающего мира. Что не мерно, то и не доступно (интересно пользовался собой как мерой один из греческих мудрецов при определении высоты египетской пирамиды: сначала он нашел время, когда длина его тени и его рост совпали, а затем измерил в такое же время тень пирамиды). Непомерное в равной мере равно всему и ничему не равно.

Мера, за счет своей предельной абстрактности, вмещает в себя не только количества, но и этические качества, мера есть некоторый предел добра, блага, пользы, а все выходящее за меру, чрезмерное, воспринимается как вред, зло или нечто бесполезное.

Надо заметить, что бывают и дурные меры - не от глупости дурные, а этически дурные. Так как все это на нашей памяти, то и напомнить об этих мерах стоит только вскользь.

На транспорте была такая мера - дюжина пассажиров равна одной тонне, а если с багажом, то только восемь человек. Одной этой меры было достаточно для оправдания того, что пассажиров возили и продолжают возить как дрова и принципиально не видят в них людей, а лишь посадочное место, к сожалению, говорящее, хулиганствующее и пишущее жалобы начальству.

Не менее дурной мерой был и установленный СНИПом (Строительные нормы и правила) норматив расхода пляжного пространства - по 20 погонных сантиметров на одного отдыхающего. Ни личный опыт, ни многолетние наблюдения не позволили мне найти хоть одного отдыхающего, смогшего вытянуться по всей ширине пляжа, но не более, чем полоской в двадцать сантиметров.

Были и зловещие нормы - старым поколениям знакомы “голодные” три квадратных метра жилой площади, преступив которые, семья лишалась права постановки на очередь - единственного многие десятилетия способа улучшения своего жилища. Существование же в пределах “голодной” нормы вовсе не гарантировало этого улучшения - в свое время мою семью не “поставили на очередь” из-за того, что мы “самоуплотнились”, то есть, самовольно родили ребенка. В очередях же на жилье, хоть и были нормы стояния и даже “разрабатывались меры”, можно было стоять непомерно: в конце 80-х годов в списках на жилье в городе-герое Новороссийске еще значились очередники 1948 года! На “Дальзаводе” во Владивостоке у дверей завкома висели две длиннющие, по несколько сот фамилий, списки - очередников на жилье и пьяниц. Попадание в список пьющих означало автоматическое выпадание из списка ждущих жилье. Как в такой ситуации не запить горькую?

Самое чудовищное - бывшие в сталинские времена нормы на врагов народа. По министерствам и ведомствам, по городам, областям и районам составлялись разнарядки на врагов народа, и чекисты обязаны были выполнять эти планы любыми средствами и способами.

Нельзя сказать, что подобного рода противочеловеческие меры - исключительно отечественная технология. В Китае одно время существовала мера плодовитости - после третьего ребенка один из родителей подвергался принудительной стерилизации.

Сейчас вот настали времена демократических мер: под страхом потери своего сытого места губернаторам вменено обеспечить явку избирателей на очередные выборы Путина в президенты на уровне 66-70%. Ясно, каким образом будет обеспечена эта мера и не менее ясно, что наиболее верноподданные и задолижущие губернаторы обеспечат 100.2% явки, из них «за» -- 100.1%.

Принять меры”, “план мероприятий” - эти советские эвфемизмы скрывали действия по преодолению или отказу от общепризнанных или законных мер. Тем же целям служили и так называемые “чрезвычайные” меры, вроде ввода танков в Чехословакию в 1968 году. Всем было ясно и понятно, даже Брежневу, что вторжение - вовсе не мера, а преступление всех мер, но, санкционируя это “мероприятие”, принималась вовсе не мера добра, а допускалось самое безразмерное зло. Эта безразмерность распространилась и на афганское вторжение, и на две танковых атаки собственного парламента, и на российско-чеченскую войну и на все прочие подобного рода “мероприятия”.

Меры по смыслу близки к нормам. Если мера обозначает границу того или иного блага или действия, то норма - ее медиану, моду, наиболее часто встречающуюся или повторяющуюся практику. Норма помогает нам выбрать наиболее безопасное действие, мера указывает границы этой безопасности, норма - центральная точка в объеме меры.

Обо всех мерах можно говорить бесконечно долго. Остановимся лишь на излюбленной теме - винах. Поговорим о русских винных мерах.

Бочка. Пожалуй, самая неопределенная мера. Обычная водовозная мерная бочка вмещала в себя 40 ведер воды, винная - 12, пивная - 8. Реально размеры винных бочек определяются технологией произведения (не хочется употреблять здесь слово “производство” - вино, все-таки - произведение искусства, а не штампованная шестеренка): токайские бочки вмещают всего 2-6 ведер вина, мадерные, хересные и портвейные бочки - 8-10 ведер, бочки с сухим вином порой многотонны. В Массандре обычными являются бочки на 12-18 тонн (тысяча-полторы тысячи ведер). Прежние бондари-чудодеи клепали такие бочки с точностью до стакана!

Ведро. Наиболее употребительным является двенадцатилитровое винное ведро. Ерошка в “Казаках” Льва Толстого за ночь уговорил под молодого барашка ведро молодого вина. По собственному опыту знаю, как трудно уговорить и полведра. Трудно, но можно. За ведро же, по возрасту, теперь не поручусь. Ведро достаточно близко к современной мере - декалитру (10 литров).

Четвертью, естественно, называется четверть ведра - раньше это была узкогорлая бутыль, сама по себе стоившая 40 копеек (и вмещавшая казенной водки еще на полтинник - водка, следовательно, стоила на вынос сто лет назад десять копеек за современные пол-литра или распивочно пятачок за стакан - это подтверждает и Ф.М. Достоевский в “Бесах”). Четвертями мерили сухое столовое ординарное вино, а чаще того - водку. Ныне четверть представлена привычным нам трехлитровым баллоном с соками, компотами, маринадами и квашениями. Молоко, разливное пиво и квас также принято мерить этими четвертными баллонами. Русская четверть очень близка американскому галлону, которым принято мерить не только бензин, но и вино для пикников.

Штоф - прямоугольная, чаще всего квадратная, бутылка в 1\10 ведра. Штоф употреблялся мерой водок, наливок, настоек, вообще, всех крепких или сладких напитков, включая дорогие десертные и крепленые вина. Полуштоф, естественно, составлял половину штофа.

Бутылка появилась у нас при Петре1, прямо из Франции. Классическая русская винная (торговая) бутылка вмещает в себя 600 г. Ведро - это двадцать бутылок, счет шел на ведра, оттого и ящики для бутылок сделаны на 20 ячей. В виноделии были также приняты более крупные бутылки по 750 г - ныне они являются основным отечественным винным стандартом.

Стакан - самая древняя русская винная мера. Слова “досканец”, “доска” произошли от тюркского “тостакан” (деревянная миска), и это доказывает, что первые стаканы были деревянными. Стакан и самая популярная винная мера. Вспомните картину Перова “Охотники на привале” - уже тогда существовала традиция распития водки на троих (стакан - 1\3 бутылки или 200 г). Вальяжная троица перекочевала из залов Третьяковки на этикетки водки “На троих” Черкесского завода. Хорошо, что не висит еще в ЖЭКах “Княжна Тараканова” с ее сантехническими проблемами, и “Неравный брак” в ЗАГСах. Нынешнюю поллитровку без профессиональной подготовки уже не разольешь на троих, но зато профессионально подготовлен к этой процедуре весь народ. Была в свое время такая задачка: как разделить 800 граммов водки на троих, имея всего одну стограммовую мензурку? - Решение очень простое: сначала надо разлить по сто граммов, а уж пол-литра каждый дурак разольет на троих.

Бокал пришел вместе с бутылкой и равен четверти бутылки (150 г). Бокал употребляется почти исключительно для шипучих и игристых вин.

Кружка пришла из Греции, чуть раньше христианства. Сначала князь Владимир освоил в Крыму винопитие, а затем хитрые греки всучили ему и православие, оттеснив мусульман и католиков. В слове кружка есть отголоски греческого корня, означающего “кувшин”, а более явственно слышится круг - и как способ изготовления кувшинов (на гончарном круге) и как способ винопития по кругу (у древних греков такая пирушка называлась симпозиумом - совместным возлежанием с винопитием и в разговорах). Кружками вино и водка брались в питейных заведениях на компанию, и пилось зелье вкруговую. Отсюда - устаревшее, но в свое время весьма популярное название шинков, кабаков и вообще всех питейных заведений кружалами. Ныне кружками пьют квас и пиво, а в самое последнее время вдруг все кружки в России исчезли и перестроились в банки.

Стопка - 1\6 бутылки или 100 г. Стопка - максимально возможная приличная разовая доза водки. Ныне на Москве расторопный предприниматель разливает водку по полиэтиленовым запечатанным стопкам - днем и ночью, в любое время суток и даже между ними, в любом углу и на самом видном и лобном месте можно теперь лихо и безбоязненно остограммиться, и - кто сигаретой, кто фисташками, а кто простой мануфактурой рукава - оторваться слегка от демократии и рыночных отношений.

Во время войны окопным полагалось 100 грамм в день, сотка. Отец рассказывал, что под Сталинградом (он служил на Степном фронте), в лютые морозы окружения только это и спасало людям жизнь.

Чарка и лафитник - одной емкости (1\8 бутылки или 75 г), но разной формы: чарка похожа на рюмку с очень короткой ножкой, лафитник же - цилиндрический, а чаще конусообразный стаканчик. Обе формы хороши своей устойчивостью на столе. От стакана их отличает принципиально то обстоятельство, что стакан берется всей пятерней, а чарка и лафитник деликатненько, двумя пальчиками. Обычно лафитники и чарки делаются из темного стекла или металла.

Шкалик (от голландской skaal - шкала, водку и табак в Россию завез Петр из Голландии) - не для пития, им только отмеряли в кабаках водку. Шкалик назывался также осьмушкой - 1\8 бутылки (75 г), или косушкой, поскольку жест что наливания, что выпивания напоминал движение косца, некоторые же могли не только воспроизводить этот жест, но и монотонно повторять его до полнейшего окосения. Налитая в шкалик водка переливалась по чаркам и лафитникам и, хоть и невелика доза, а почему-то именно ею, а не стаканами накачивался народ. Когда в начале восьмидесятых вдруг и ненадолго вновь возникли рюмочные, основной мерой в них был все тот же неизменный шкалик - 75 г. Надо предполагать, что именно шкалик - идеальная разовая доза водки. Пара шкаликов - кружка, теперь бы сказали двойная доза. В старые добрые времена, заказывая кружку водки не на компанию, а на одного, человек демонстрировал либо свою отчаянность, либо как бы говорил: “у меня серьезная причина и веские обстоятельства (жена изменила, корова сдохла, лошадь пала, кошель сперли, старуху-процентщицу топором зарубил, погода испортилась)

Четвертинка - полшкалика (1\16 бутылки или 37.5г), не надо путать с советской четвертинкой, которая в семь раз больше, чем в 1913 году.

Рюмка лежит на другом конце винных мер от бочки и потому здесь - такое же разнообразие калибров. Аперитивные рюмки (мадерные, портвейные, хересные), как правило, гораздо больше десертных (ликерных) и приближаются в своей мере к бокалу и фужеру. Десертная рюмка составляет 1\20 бутылки (30г или унцию) и ассоциируется у нас с дозой “с наперсток”, с Чеховым и “серебряным веком”, с хорошими манерами и манерными дамами, с изысканными прожигателями жизни и дырок в животе дуэлянтскими пулями и гастритами.


Город, место, гений места


Место, как событие в истории, является (или может являться) идеальным объектом в географии. Во всяком случае, такова наша попытка, необходимая, потому что никто и никогда не оспаривал научности истории и географии, но никто и никогда не обсуждал их идеальные объекты, без которых они не могут признаваться за науку.

Место (топ, локус, ситуация) должно быть редукцией некоторого пятна на местности, и поэтому важно понять, что и от чего редуцируется и абстрагируется (возводится в меру неопределенности):

Координатная определенность замещается пространственной неопределенностью типа «где-то», «тут», «там», «вот» или «здесь».

Из циклически-поступательного вихря времени изымается векторальный поток времени (история) и остается лишь циклическая ипостась времени (например, сезонность, круг дел и повторяющихся, ритмических событий); эта цикличность и определяет границы места.

Исчезает вся мозаичная и пестрая морфология присутствия людей и остается только само присутствие, подобное тому, которое наблюдается в любом натюрморте.

От соседей и соседних мест остается идея соседства.

От связей остается абстракция связности.

От отношений – относительность и сравнимость, сопоставимость, например, уникальность, аналогичность или гомологичность места.

От людей – населенность (людность, безлюдность).

От любой деятельности – активность (бойкость, тихость, мертвость).

От наполнения и наполненности – освоенность (или неосвоенность).

От размеров – масштабность.

От всех значений – духовность или бездуховность места.

Таким образом, представление о месте достигает некоторой идеальности.

Во всяком случае, найти нечто похожее в реальности вряд ли удастся. Место как идеальный объект онтологично, но только онтологично. Некоторую логическую завершенность «место» приобретает только в географической действительности, точнее, в рефлексии по поводу этой действительности.

Как нам представляется, ближе всех к построению идеального объекта места в географии подошел А. Вебер в своей теории размещения (теория штандортов). Если бы он смог «отвязаться» от сферы производства и рассматривал бы размещение как таковое, он, скорее всего, вышел бы к необходимости поиска и создания места как идеального объекта.

Конечно, в еще более абстрактной (а потому уже почти тавтологичной) форме можно сказать, что объект географии есть то, субъектом чему есть географ (если б еще знать, что такое «географ»!).

Географическая действительность относительно идеального объекта «место» разворачивается по таким интеллектуальным процессам, как:

Описание

Изучение и исследование

Проектирование

Экспериментирование

Конструирование

Развитие

Захоронение (мемориализация)

В оболочках этих географических действий и деятельностей идеальный объект «место», теперь уже «географическое место», онтологически и логически закрепленное в практике, возвращается в реальность, в реальную жизнь и реальную географическую среду, чтобы стать поводом для нового шага географического познания. Круг, необходимый для любого идеального объекта (из реальности через действительность опять к реальности), замыкается, и ничего, вроде бы, не происходит и не искажается, кроме стоящего перед реальностью географа, проделавшего этот круг и тем готового к принятию географического решения относительно данного места.

Если «место» оказывается в сердцевине научного предмета географии, то можно наметить важнейшие направления теоретической географии или, образно говоря, спектра, веера необходимых теорий:

Теория размещения (хозяйства, производства, населения и т.п.)

Теория перемещения (транспортная теория и теория связи)

Теория возмещения (пока еще не существующая воспроизводственная теория географии, теория рекультивации и антропоцикла природы)

Теория замещения (теория реконструкции, переспециализации, перефункционализации и диверсификации деятельностей).

Город – одна из самых устойчивых форм места, присущая человеку с первых шагов его истории. Не надо думать, однако, что пещерные города – лишь ранне-историческая реальность. Античная Петра и пещерные города Крыма были заселены в еще относительно недавние времена (а Чуфут Кале в Крыму до сих пор обитаем).

Город, по понятию города, обладает духовным потенциалом. Это выражается, обычно, в идее храма, жертвенника, святыни или иного сакрального места. Духовный очаг города тщательно охраняется. У многих народов имелась практика ставить по периметру этого духовного очага (храма, мечети, гробницы и т.п.) лучших стрелков из лука, чтобы по упавшим стрелам провести городскую черту (городские стены) и таким образом защитить это место в городе от внешних посягательств.

Точно также и взятие города у многих народов ассоциировалось с дефлорацией, например, тараном (поэтому-то города отдавались на поругание и изнасилование всех женщин до самого последнего времени: в конце Второй мировой войны так брались советскими войсками немецкие города).

Даже мертвые города еще продолжают теплиться духовной жизнью, и потому по сути города неуничтожимы.

Существует мнение, что это вызвано наличием духовной геомансии, опутывающей нашу планету и изображаемой во многих культурах огненным змеем или драконом. В узлах и сплетениях этой геомансии, там, где они локализованы: копьем Святого Георгия, камнем Егория, стопой или взглядом святого Михаила, Девы (наиболее частых покровителей городов), и ставятся храмы, капища, жертвенники.

Город как место есть специфическое пространство жизнедеятельности, в котором предыдущие следы культуры не табуируются, не руинизируются и не мумифицируются, а включаются в контекст актуальной жизни города.

Город существует в напряженной вертикали дуальности: духовной виртуозности и социо-культурной шедевральности его мастеров. В этом смысле развитие города всегда вертикально, его распластанность по территории – не более, чем селитебные, промышленные, торговые, рекреационные или транспортные метастазы его жизнедеятельности.

Города, как пишет Ф. Бродель, это трансформаторы: они повышают напряжение, ускоряют обмен, беспрестанно вершат судьбы людей. Город – как бы разрыв, судьба мира, он открывает двери того, что мы называем историей.

Города оказались, благодаря промыслам, искусствам и знаниям, сосредотачиваемым здесь, источниками чуть было не погибшей свободы. Так, Милан и союзным с ним города Ломбардии, при поддержке Папы, одержали в 1176 г. победу в битве против императора. Через семь лет свобода городов, а, следовательно, сама идея свободы, была признана в Констанце на законном основании. Таких эпизодов в истории – огромное количество, несмотря на самые августейшие притязания на ущемление свобод и свободы.

Парадокс заключается в том, что, если город неуничтожим или почти не уничтожим, то его статус очень хрупок и зыбок. В качестве примера этой мысли – история Венеции.

Гонимые вандалами из разоренной Равенны, люди стали осваивать болотистую местность в самом углу Адриатики. Начинался город с кораблестроения. В 697 году был избран первый венецианский дож. Город получил независимость при Карле Великом, а при Карле Толстом, в 883 году, Венеция получила право безподатной торговли во всей империи. За заслуги в крестовых походах Венеция получила огромное число привилегий и к 14 веку превратилась в богатейший и прекраснейший город. Венеция владела 3000 морских судов, на которых плавало 25-30 тысяч матросов и успешно конкурировала с Генуей, разделяя с ней влияние на Черном море и полностью владычествуя в Константинополе. С 1084 года Венеция имела невероятные торговые привилегии в Византии, правда, без права перевозить товары третьих стран (евреев, сирийцев, марсельцев) и оказывала Константинополю военные услуги – то в покорении долматских пиратов, то в войне с нормандским герцогом Гюискаром, то в других кампаниях). Уже в 13 веке в Венеции был Морской консулат, ведший сугубо протекционистскую политику, а еще ранее, с 1156 года, в Венеции был организован первый в Европе банк. Семейство Поло открыло для Венеции пути в Индию и Китай. В венецианском флоте впервые в мире было введено регулярное линейное судоходство: между 8 и 20 июля три эскадры уходили в Черное море (Константинополь, Синоп-Трапезунд, Азов-Каффа), сирийский флот выходил 8-25 августа (Алеппо и острова Восточного Средиземноморья), египетский флот (Александрия и Северная Африка) – в сентябре.

Причин падения венецианского величия несколько: это и потеря связи с Востоком из-за захвата Константинополя Оттоманской империей, и прекращение (по настоянию католической церкви) работорговли с Египтом, и выращивание сахарного тростника в Испании (до того сахар был роскошью и ввозился из Индии). Самым же ужасным стало срочное тайное сообщение венецианского шпиона из Лиссабона о том, что Васко-да-Гама открыл путь в Индию вокруг Африки. Это сообщение привело Венецию в шок и глубочайшее уныние, из которого город фактически так и не вышел.

Противоположным примером того, как от, казалось бы, незначительных событий город может резко изменить свой статус, может служить средневековая Флоренция.

В 1222 году, победив пизанцев, флорентийцы приобрели независимость. Они построили свой собственный порт (Ливорно), купив его у генуэзцев в 1421 году и заново отстроив. В распрях между Гвельфами и Гибеллинами среднее сословие пошло за Гвельфами, что привело к милитаризации всей жизни. Город был разделен на 36 боевых округов, во главе каждого из которых стоял народный капитан (capitano de popolo) и магистрат (12 человек). Флоренция – цеховой город. Самыми мощными были цеха юристов и нотариусов, суконщиков и суконных купцов, менял, врачей. Биржевиков. Кажется, именно во флорентийском цехе архитекторов (зодчих) сформировалось понятие шедевра: работы подмастерья, равной работе мастеров, но уникальной по исполнению и замыслу. 80 банков Флоренции отличались особой твердостью кредитного процента (не менее 20%). Однако не это, а «счастливая мелочь» сыграла решающую роль в величии города Медичи, Данте, Микеланджело. Здесь начали чеканить особую монету для внешней торговли (галерный флорин), который оказался самой устойчивой валютой Европы на протяжении веков.

Гений места – одна из фундаментальных проблем и истории и географии, стыдливо умалчиваемая официально, но беспрерывно обсуждаемая в кулуарах. Тут следует сказать о некоторых качествах гениев, на которые указывает Платон («Пир»):

гении – побочные дети богов

гении представляют собой нечто среднее между богами и людьми. Их назначение – “быть истолкователями и посредниками между людьми и богами, передавая богам молитвы и жертвы людей, а людям наказы богов и вознаграждения за жертвы. Пребывая посредине, они заполняют промежуток между теми и другими, так что Вселенная связана внутренней связью, благодаря им возможны всякие прорицания, жреческое искусство и вообще все, что относится к жертвоприношениям, таинствам, пророчеству и чародейству. Не соприкасаясь с людьми, боги общаются и беседуют с ними только через посредство гениев – и наяву и во сне. И кто сведущ в подобных делах, тот человек божественный, а сведущий во всем прочем, будь то какое-либо искусство или ремесло, просто ремесленник. Гении эти многочисленны и разнообразны”

гений подает человеку знамения, которым необходимо следовать, он является как бы внутренним голосом

гений сопровождает бессмертную душу человека при рождении и после смерти, ведя сложным путем и образом на суд, после которого оставляет ее

“наши союзники – это боги, а равным образом и гении, мы же в свою очередь – достояние тех и других”

гении занимают в духовной иерархии срединное положение между звездами и полубогами, они – “виновники истолкований; их надо усердно почитать молитвами за их благие вещания…даже их близкое присутствие для нас неявно, {они} причастны удивительной разумности, так как это племя понятливое и памятливое”.

Гений («порождающий») противоположен демону, олицетворяющему злой рок, тяжкую судьбу и неотвратимый удел несчастий. Зло, по Платону, бесплодно, и это обеспечивает Добру, гению, победу.

Демон сопровождает нас лишь на коротком отрезке жизни и представляет собой испытание нас судьбой.

Строго говоря, природа гения у Платона сродни совести (со-вести).

Гораздо реже, но Платон пользуется и понятием “гений места”, придавая ему те же черты, что и гению человека. Это вполне объяснимо как ментальный рудимент – в ранне-античную, догероическую эпоху (догомеровские времена) люди, еще до осознания родовой принадлежности, идентифицировали себя с местом рождения и проживания. Собственно, это характерно не только для примитивных цивилизаций, но и во вполне развитом обществе. В Америке, например, вопрос “where are you from?” (“откуда ты?”) гораздо чаще встречается как первый, по сравнению с “как тебя зовут?” или “кто ты?”.

“Гений места” за счет собственного обитания обеспечивает обитаемость данного места. Более того, он – носитель и проводник обета людям данного места, того, что М. Хайдеггер называл Gegnet, es gibt, данность, дано. Данность, по Хайдеггеру, представлена вовсе не ресурсами (то, что плохо лежит, то есть удобно расположено) или условиями жизнедеятельности (“естественными производительными силами”, как совсем еще недавно писалось и говорилось). “Данность” представляет собой герменевтический круг понимаемого и осваиваемого мира, выйти за который невозможно, но который можно бесконечно глубоко понимать и осваивать. Данность места определяет не только и не столько границы этой местности, сколько ее содержание, впечатываемые человеческим пониманием и деятельностью следы истории. Данность представляет собой своеобразную символическую действительность места, запечатленность места, его достопримечательность и одухотворенность.

“Гений места”, постоянно интерпретируясь в месте, тем самым проявляется и закрепляется в культуре: местная культура выступает с одной стороны как образцы духовных интерпретаций, с другой – как социальные нормы (“нравы и обычаи”, по выражению Геродота).

“Гений места”, будь то город или местность – не просто порождающий фактор, это -- регионобразующий или градообразующий фактор, то есть фактор формирования образа, некоей духовной проекции места, его одухотворения. “Гений места” – своеобразная совесть места, указующая не столько на то, что можно здесь делать, сколько предостерегающая от этически невозможных действий. В этом смысле “гений места” отличается от “совести места”, взыскующей о Добре, и несет на себе также онтологию и имя места. “Совесть места” в свое время не допустила реализации проекта затопления Куликова поля под водохранилище электростанции.

Идея одухотворения места присуща и язычеству и тотемным примитивным культам, и христианству, и иудаизму, и исламу, и особенно восточным религиям и мировоззренческим системам (буддизм, синтоизм, дзен, конфуцианство) – в разных формах и проявлениях, но с одним и тем же неизменным смыслом. Духовные покровители, патроны, отцы, святые – все они обеспечивают духовный диалог, связь между людьми и той духовной силой, которая признается в этом месте за Бога.

Так, первосвященник Малхиседек, по чину которого – Христос, еще во времена Авраама устанавливает на скале, служившей языческим жертвенником, первую скинию, а место Салем начинает называться Иерусалимом (“Город Бога”). Позже на этой скале сооружаются последовательно Храм Соломона, Храм Ирода Великого, мусульманская святыня Эль Кобре (с этого места конь вознес Магомета на небо, где Аллах дал пророку Коран). “Гений места” Иерусалима и всего этого региона несомненен – здесь зародились все три мировые религии, здесь человечество получило свои важнейшие заветы, здесь ему было дано. По сути, нам, вероятно, никогда не удастся узнать, как и когда возник “гений места” Иерусалима и Иудеи, но ясно, что он будет сопровождать это место и после его гибели (Иерусалим, кстати, погибал несколько раз, однажды даже Тит Флавий пропахал плугом город, что означало, по римским понятиям и верованиям, конец городской истории, но то, что оказалось справедливо для Карфагена, не смогло преодолеть силы Иерусалимского “гения места”).

Во многих случаях “гений места” хранится в топонимах – от сакральных (Партенид, Афины, Тринидад и т.п.) до бытовых (Варшава, Игарка и т.п.) или героических (Париж, Рим, Александрия и т.п.). Правда, за многими топонимами не стоит ничего, кроме тщеславия и других человеческих слабостей. Таковы топонимы Санкт-Петербург (уж если апостол Андрей признан патроном России, то почему новая столица должна называться не в его честь, а в честь брата Андрея – апостола Петра?) и все Петропавловски, возникшие с досады на собственную мать с ее Екатеринбургом, Екатеринославом, Екатеринодаром и прочими.

Прямой противоположностью осиянных “гением места” являются табуированные места, где запрещена полностью или в значительной степени всякая человеческая деятельность или даже его присутствие. Чаще всего – это места захоронений предков, очаги катастроф и грехов. Одно из наиболее известных табуированных мест – Десятиградие в устье Иордана, от Авраамовых времен до наших дней смердящее серой и газами, вошедшее в разные языки и культуры как символ грехопадения (Содом).

Табуированные места также хранятся в топонимах, например, “Самотлор” – “Мертвая вода”, “Нерюнгри” – “Место смерти зверя” и т.д.

Места совести – места покаяния, метанойи. Катарсис, ремиссия, очищение – вот основные духовные функции этих мест. Уникальным в этом отношении является поле Армагеддон. Реальная битва Иисуса Навина с филистимлянами и апокалиптическая “последняя битва” Добра и зла делают это место одновременно существующим в реальном историческом мире и в виртуальном мире грядущего. Эта двойственность позволяет видному современному талмудисту Адину Штайнзальцу утверждать, что битва при Армагеддоне не прекращается и проходит через каждого человека, ответственного и за себя и за весь мир в победе Добра или зла каждую настоящую секунду существования.

Разумеется, далеко не все города и веси одухотворены.

В монотонной структуре абсолютного большинства американских городов, независимо от их размеров и функций, – даунтаун, мотор-сити, шопинг-центр, чайнатаун, оздоровительный комплекс, малоэтажная селитьба (и в каждом городе – одна и та же инфраструктура, складывающаяся из сетевых бизнесов: Макдональдс и прочие fast food, бензозаправки, авторемонт и торговля автомобилями, торговые плазы сетевых магазинов-монстров, придорожные мотели и отели, банки, аэродромы с аэропортами, церкви протестантских конфессий, прачечные), все это пронизано иерархированной дорожно-уличной сетью, а церкви, независимо от рода конфессии, выполняют социальные клубно-семейные функции и не несут на себе печати и отголоска святости и гениальности места.

Здесь нет места “гению места” – не до него было при освоении, тем более уж не до него сейчас.

По совсем другим причинам нет “гения места” и в большинстве советских или осовеченных городов, отличающихся не менее удручающей монотонностью инфраструктуры (соборно-партийная площадь с “белым домом” и памятником вождю, промзона, барачная и полубарачная селитьба типа “черемушек”, гарнизон, запретка) – здесь властвует демонический дух войны, ГУЛАГа, разрушений и страданий.

В Богом забытых местах одинаково скучно и тоскливо – будь то Пошехоно-Володарск, Курьяново в Москве или Рассел, затонувший в канзасских подсолнухах.

По большей части подобного рода места утомляют однообразием топонимов. Здесь уместно сослаться на статью П. Ильина о советских топонимах, а также напомнить, что только в одной Калифорнии имеется несколько городов под названием Марина, по всем США разбросаны Bunker Hill, Одессы и прочие калиброванные названия.


“Гений места”, “совесть места”, “демон места”, конечно, оставляют свои следы и отметины на земле, но имеют духовный, а потому, по выражению Г. Костинского1, “вертикальный” характер. Здесь, в мифах, истории, легендах, эсхатологических ожиданиях и пророчествах, и следует их искать, образно говоря, совершать вертикальные путешествия, экспедиции и исследования, а не елозить по поверхности.

Наконец, существуют “виртуальные места и города”, осененные “гением места”, но не реализованные или даже не предназначенные для реализации. Таков “Новый Иерусалим, новое море и новая земля” в Апокалипсисе Иоанна Богослова, таково Беловодье Рериха, Касталия Германа Гессе, Утопия Томаса Мора, Хоббитания Толкиена, Страна Оз Фрэнка Баума, Зурбаган и Лисс Александра Грина и другие миры. Как и мнимые числа относительно натуральных, виртуальные страны, города и местности, представляющие собой множество, на порядок большее, чем реальные населенные места.

Региональный мир и мир городов гетерархичны – одно и то же место может лежать в совершенно разных социо-культурных координатах. Поле Армагеддон принадлежит само себе, Иудее, Ближнему Востоку и Средиземноморью – как минимум четырем регионам. Кунцево сохраняет себя как город, входит в черту Москвы и является также частью Московской агломерации.

С этой точки зрения “Гении места” находятся в непрерывном диалоге между собой в некоторых, наиболее напряженных духовно местах. Таков диалог “гениев места” Барселоны, где мрачно-возвышенный антропософический вулкан творчества по имени Гауди спорит с архитектором Барселоны, Пикассо переговаривается с Веласкесом, а Готико – с безудержным Сальватором Дали. Хуан Миро, Казальс, предприниматели “Caha de penciones” и клуб любителей Рамблы с Кайфующей Жирафой – все это конкорданс “гениев места” по имени Каталонский модерн. И вместе с тем – это Испания, где в жарком мареве Андалусии под одной из площадей Севильи распростерт прах Мурильо, у входа на стадион – отважный Эскамильо, в тени склонившихся в сиесте ив над Гвадалквивиром в сладчайшей неге спит работница табачной фабрики Кармен, в Севильском соборе покоится одна из версий Колумба, в каждом кабачке слышится смех дона Жуана и Фигаро, а пропотевшие солью виноградники и сырые подвалы Хереса-де-ла-Фронтеры творят самое фантастическое вино в мире. А ведь еще есть в Испании Кастилья-страна замков, есть Страна басков, есть Валенсия, холмы Ла Манчи, Толедо и все это – впечатляющий хор солирующих и концертирующих между собой выразительных и прекрасных “гениев мест”.

Этот не всегда явно слышимый говор “гениев места” и составляет духовную канву города и края. Каждый мальчишка крошечной Кармел мечтает стихами Робинсона Джефферса о том, чтобы орел исклевал его тело. Этот пацан, смотря на Волчий мыс, видит “Остров сокровищ” Роберта Стивенсона. И точно также его сверстник из Сан-Франциско овеян духом фотинайнеров, головокружительных искателей золота.

Построить и заселить любую местность можно, но – будет ли это градо- и регионообразованием? Другими словами – будет ли этот место или город образ и, стало быть, будет ли происходить интерпретационный процесс формирования образа (а не московских дразнилок типа Орехово-Кокосово, Паскудниково и Большая Людоедская (улица Миклухо-Маклая)). Нужны ли еще жертвы проклятым местам, жертвы, имен и судеб которых мы не знаем и знать не можем, но обрекаем их на Балхаш и Чернобыль?

Построить и заселить любую местность можно, но человек предназначен не в жертву демонам и не в позабытье периферийной рутины, а в диалог с Богом и нуждается в “гении места”. Это – шанс стать человеком каждому.


Реальность и действительности города

(фрагмент методологической консультации в г. Кобрин, 1995)


В зависимости от характера объекта мы обязаны осуществлять к нему разные подходы. Выделяя реальный, идеальный или действительный объект, мы должны сказать себе, что реальный объект в принципе бесконечен, вследствие чего мы индифферентны к полноте знаний о нем и потому, познавая и изучая этот объект, вынуждены заниматься классификацией. Так как идеальный объект есть продукт нашего сознания, мы предъявляем к нему требования на полноту знаний, а, стало быть, работаем с ним в системном подходе. Наконец, знания о действительном объекте ограничены нашими целями, поэтому здесь мы опираемся, прежде всего, на типологические представления.

Рассматривая любое место, в том числе город, как действительный объект, мы можем выделить основные позиции относительно этого места:


Различия по подходу

Позиционные различия

Деятельностный

подход

Исследовательский подход

Внешняя позиция


«государственник»

(«державник»)

«страновед»

Внутренняя позиция

«местник»

(«регионал», «урбанист»)

«краевед»
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   33

Похожие:

Лекция общественное становление человечества Исход из Рая Плацента человечества Плацента человечества из тома «Ойкумена» iconТатьяна Сергеевна Сорокина Часть Первобытное общество Глава 1 врачевание в первобытном обществе
История человечества начинается вместе с возникновением человека на Земле. Современная историческая наука определяет в развитии человечества...

Лекция общественное становление человечества Исход из Рая Плацента человечества Плацента человечества из тома «Ойкумена» iconЦель развития человечества Эверест познания
Швейцер, ни П. Леру, ни Тейяр де Шарден, ни авторы Библии, Корана или Торы, ни Генеральная Ассамблея Организации Объединенных Наций,...

Лекция общественное становление человечества Исход из Рая Плацента человечества Плацента человечества из тома «Ойкумена» iconВ «Неизвестной истории человечества»
Неизвестная история человечества/ Пер с англ. В. Филипенко. — М-: Изд-во «Философская Книга», 2001. — 528 с

Лекция общественное становление человечества Исход из Рая Плацента человечества Плацента человечества из тома «Ойкумена» iconЗагрязнение окружающей среды и экологические проблемы человечества. Виды загрязнений и их распространение. Пути решения экологических проблем человечества

Лекция общественное становление человечества Исход из Рая Плацента человечества Плацента человечества из тома «Ойкумена» iconВ «Неизвестной истории человечества»
Неизвестная история человечества/ Пер с англ. В. Филипенко. — М-: Изд-во «Философская Книга», 2001. — 528 с

Лекция общественное становление человечества Исход из Рая Плацента человечества Плацента человечества из тома «Ойкумена» iconВ «Неизвестной истории человечества»
Неизвестная история человечества/ Пер с англ. В. Филипенко. — М-: Изд-во «Философская Книга», 1999. — 496 с

Лекция общественное становление человечества Исход из Рая Плацента человечества Плацента человечества из тома «Ойкумена» iconКурс лекций «Глобальные эколого-экономические проблемы» Лекция Экологические проблемы на разных этапах развития общества
Экологические проблемы по значимости не имеют аналогов в истории человечества. Сегодня только осознание их и деятельность, направленная...

Лекция общественное становление человечества Исход из Рая Плацента человечества Плацента человечества из тома «Ойкумена» icon«Глобальные проблемы человечества»
Учебная – дать понятие о глобальных проблемах человечества, сущности, причинах возникновения и путях решения, региональных географических...

Лекция общественное становление человечества Исход из Рая Плацента человечества Плацента человечества из тома «Ойкумена» iconГ. А. Дробот доктор политических наук, доцент
В. В. Михеев). Наконец, «глобализация – процесс сочленения различных компонентов человечества в ходе его эволюции в противоположность...

Лекция общественное становление человечества Исход из Рая Плацента человечества Плацента человечества из тома «Ойкумена» iconЛекция была озаглавлена "Общественные идеалы современного человечества: Либерализм: Социализм: Анархизм" и представляла собой критический анализ теоретических основ обозначенных направлений общественно-политической мысли.
Аладышкин И. В. А. Боровой и его «Общественные идеалы современного человечества» (Опубликовано – Личность: Культура: Общество. 2006....


Разместите кнопку на своём сайте:
lib.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©lib.convdocs.org 2012
обратиться к администрации
lib.convdocs.org
Главная страница