Б. А. Ларин Лекции по истории русского литературного языка




НазваниеБ. А. Ларин Лекции по истории русского литературного языка
страница3/34
Дата конвертации27.11.2012
Размер7.48 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   34
ГЛАВА 2 0^


Типы литературного языка Киевской Руси (ХІ-ХІІІ вв.)


Договоры русских с греками

Период ІХ-Х вв. — это время сложения государственных объеди­нений в Приильменье и Поднепровье. К IX в. не восходит ни один из письменных памятников. Здесь сведения восстанавливаются по различным иноземным источникам. X в. уже отражен в письмен­ных памятниках, хотя и не в подлинниках, а в более поздних спи­сках. Это обязывает к осторожному анализу языка сохранившихся документов, но не дает основания к скептическому пренебрежению этими источниками.

Акад. И. И. Срезневский называет следующие памятники рус­ского литературного языка X в.:

а) «Договор Олега с греками»;

б) «Договор Игоря с греками»;

в) «Обязательная грамота Святослава»;

г) «Поучение и Слово философа»;

д) «Символ веры»;

е) «Десятинная грамота князя Владимира»;


литературного языка» (М., 1958). Трактовка вопроса Виноградовым во многом со­впадает с ранее высказанными Лариным положениями, отразившимися в его лек­ционном курсе. Приходится пожалеть, что не состоялась тогда дискуссия по во­просу о происхождении литературного языка, о полезности организации которой не раз говорил Ларин в те годы. По-своему эту проблему решает Н. И. Толстой в статье «К вопросу о древнеславянском языке как общем литературном языке юж­ных и восточных славян» («Вопросы языкознания», 1961, № 4). Прим. ред.
1 См.: Срезневский И. И. Славяно-русская палеография ХІ-ХІѴ вв. Спб., 1885, с. 95.

ж) «Сборник установлений князя Владимира»1.

Кроме того, Срезневский указывал на распространение грамот­ности и книжности в Киевской Руси в X в., заключая, что до нас дошли лишь единичные документы из большого рукописного на­следия того времени. Имеется также ряд косвенных свидетельств о наличии каких-то элементов письменности у восточных славян до принятия христианства. Так, в сказании черноризца Храбра «О письменехъ» говорится: «Прежде убо словѣне не имѣху книгъ, но чрътами и рѣзами чьтѣху и гатааху погани суще»1 — «в древние времена славяне не имели книг, пока они были язычниками, они чи­тали и гадали по писанным и резным начертаниям».

Путешественники, географы и историки из западных стран, а также арабские неоднократно говорят о существовании письмен­ности у восточных славян: а) Дитмар Мерзебургский, германский епископ в конце X в., упоминает о надписях на языческих статуях; б) аль-Масуди, арабский географ, отмечает надписи на камнях; в) Ибн-Фодлан, описывая похоронный обряд, сообщает, что славяне ставили на могильном холме столб из белого тополя, на котором писали имя умершего и имя его князя; г) арабский писатель Ибн-Эль-Недимн в «Каталоге книг» (987) говорит о славянских надписях на дереве и приводит образец подобной надписи2; д) в конце XIX в. археологом В. А. Городцовым были найдены глиняные сосуды и об­ломки с письменными знаками типа рунических надписей; так, на Алекановском сосуде (найден в окрестностях села Алеканово Му­ромской волости, Рязанского уезда) имеется 14 знаков. Причем со­поставление со скандинавскими рунами дало лишь два совпадения: 1-й знак = а, 13-й знак = ч3. Эти факты подтверждают, что у восточ­ных славян до принятия христианства уже существовали разноо­бразные формы письма.

1 Цит. по кн.: Срезневский И. И. Славяно-русская палеография ХІ-ХѴІ вв.

2 См.: Шницер Я. Б. Иллюстрированная всеобщая история письмен. Спб., 1903, с. 232.

3 См.: Городцов В. А. Заметка о глиняном сосуде с загадочными знаками. — «Археологические известия и заметки», 1897, т. 5, № 12, с. 385. Сосуд хранится в Москве, в гос. Историческом музее.

В житии св. Кирилла есть сообщение о том, что Кирилл (Кон­стантин) на пути к хазарам в 860 г. нашел в Корсуни евангелие и псалтырь, писанные «русьскыми письмены», и что он «чловѣка обрѣт глаголюще тою бесѣдою и бесѣдовавъ с нимъ в силу рѣчи приимъ своей бесѣдѣ прикладаа различною писмена гласнаа и со-гласнаа... въскорѣ начав чести и сказати и мнози ся ему дивляху»1.

Но наиболее важным языковым источником X в. являются дого­воры русских с треками. Есть свидетельства византийских истори­ков о существовании договора 866-867 гг., но сам документ не дошел до нас. Обоснование его существования дал проф. М. Д. Приселков, а акад. Б. Д. Греков уже говорит о договоре без оговорок и сомне­ний2. Сохранились тексты договоров от 907, 9113, 944 и 971 гг. Эти договоры давно привлекали внимание историков и лингвистов.

Историк права И. Ф. Эверс доказал, что тексты 907 и 911 гг. явля­ются не самостоятельными договорами, а частями одного договора. Разделение договора на две части Эверс объясняет тем, что в 907 г. еще шли предварительные переговоры о мире, а в 911 г. был заклю­чен мир и составлен договор4. Это мнение держалось до 1914 г., т.е. до того, как выступил акад. А. А. Шахматов со статьей о договорах с греками5. (Следует указать, что Д. Мейчик в 1915 г. снова поддержал взгляд Эверса6.)

Шахматов пришел к выводу, что извлечения из договора 911 г. были сделаны Нестором и помещены под 907 г. по хронологическим соображениям. Нестор предпринял попытку установить даты тех со­бытий, которые были известны лишь по преданиям: 945 г. — смерть Игоря, 912 г. — смерть Олега, 907 г. — поход Олега на Византию. О походе Олега нет исторических свидетельств, но все же большин­ство историков считает этот поход реальным фактом. Наиболее убедительным надо признать один аргумент Шахматова: в тексте договора 907 г. есть статьи, которые отсутствуют в договоре 911 г., однако второй текст договора содержит заглавия именно тех статей, какие «перенесены Нестором» в 907 г.

1 Цит. по кн.: Срезневский И. И. Славяно-русская палеография ХІ-ХІѴ вв., с. 49.

2 См.: Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1949, с. 119.

3 В некоторых исследованиях договор 911г. датируется 912 г.

4 См.: Эверс И. Ф. Древнейшее русское право. Спб., 1835.

5 См.: Шахматов А. А. Несколько замечаний о договорах с греками Олега и Иго­ря. — В кн.: Записки Неофилологического об-ва. Пг, 1914.

6 См.: Мейчик Д. Русско-византийские договоры. — «Журнал Министерства народного просвещения», 1915, сентябрь.

Эта блестящая и остроумная гипотеза Шахматова разделяется далеко не всеми. Большинство считает, что тексты 907 и 911 гг. пред­ставляют один договор, но в объяснении, как он был расчленен и почему, не все согласны с Шахматовым. Высказываются следующие соображения: так как известный нам текст «Повести временных лет» есть результат ряда компиляций, то возможно, что уже в ран­них сводах были приведены извлечения из договора, а не полный его текст. Возможно, что Нестор (или кто-либо другой), заметив по­вторения статей договора в своде, устранил дублирование цитат из договора 911 г. Это текстологическое объяснение было бы проще и убедительней. Впрочем, существенным основанием для сомнений в правоте гипотезы Шахматова является разный характер языка до­говоров 907 и 911 гг.

Срезневский утверждал, что подлинники договоров написа­ны по-гречески, а потом уже переведены на болгарский язык. Его аргументы таковы: наличие грецизмов, оставленных без перевода (харатья, грамота и т.д.); кальки с греческого: глава — «раздел до­кумента», златник — «золотая монета», проказа — «умерщвление», равно (неудачный перевод с греческого) — «список, копия» (равно другаго съвѣщания — «копия прежнего договора»).

Другое пояснение: в греческом тексте могло быть ётаіроО — «дру­жеского», которое по сходству произношения (то и другое читалось еіёгй) переписчиками заменено словом ётёроО — «другого». Отсюда и неправильный перевод равно другаго съвѣщания (вместо «ко­пия дружеского договора»). Путаница в употреблении местоимений объясняется тем же смешением переписчиками близких по звуча­нию слов: ѵрдѵ «вам, ваш» и гщгѵ — «нам, наш» (то и другое читалось ітїп); йцеїс, — «вы» и гщеїс, — «мы» (то и другое читалось ітїз).

Возможно, что некоторые искажения объясняются переводом в XI в. текста договора на кириллицу с глаголических текстов. Так, со всяком царем получилось вследствие неверного чтения с Иваном царем (т.е. с Иоанном Цимисхием) в глаголической записи договора.

В части договора 907 г., пропущенной в тексте 911 г., особенно драгоценны для историка русского языка следующие статьи:

«Да приходячи Русь слюбное (вместо слебное — «посольское») ем-лют, елико хотячи, а иже приходячи гости егда емлют мѣсячину на 6 мѣсяць, хлѣбъ, вино и мясо и рыбы и овощемъ. И да творят им мовь, елико хотят. Поидучи же Русь за ся, да емлють у цесаря вашего браш» но и якори и ужа и парусы и елико им надобе. И яшася греци. И рѣста цесаря и боярьство все: Аще прийдуть Русь бес купли, да не взимают мѣсячины. Да запретить князь сломъ своимъ приходящимъ Руси здѣ, да не творять пакости в селѣх, в странѣ нашей же. Приходяще Русь да витают у святого Мамы. И после(т) цесарьство наше и да испишут имена их и тогда возмуть мѣсячинное свое первое от города Киева и па(ки) ис Чернигова и ис Переаславля и прочий град(ы). И да входят в град одними вороты со цесаревымъ мужемъ без оружьа муж 50 и да творят куплю яко же имъ надобе, не платяче (платити) мыта ни в чем же»1.

«Далее, русские послы должны получать по приезде (в Византию) по­сольские дары, сколько захотят взять, а русские купцы должны полу­чать месячное содержание на шесть месяцев (хлеб, вино, мясо, рыбу, плоды). И баню им надлежит топить столько раз, сколько они захо­тят. А когда отправляются назад (на Русь), должны получать у цесаря вашего пищу, якоря, снасти и паруса, сколько им надо. И согласились греки; но оба цесаря и бояре (византийские) потребовали, чтобы рус­ские не брали месячного содержания, если приедут без товаров, что­бы князь запретил послам своим, когда онц сюда приходят, учинять грабежи в стране Византийской. А жили бы русские в монастыре св. Мамы — туда будут посланы цесарем чиновники, чтобы переписать (всех приехавших) и после этого будут получать месячное содержание: сперва те, кто приехал из Киева, потом — кто из Чернигова, потом — из Переяславля и прочих городов. А в стольный город (Византию) вхо­дить русским (всем) в одни ворота без оружия с посланным от цесаря по 50 человек. И пусть торгуют, как хотят, без уплаты пошлин».


Обратим внимание на русские формы деепричастий (приходячи, хотячи, поидучи, платяче), русское полногласие (городъ, вороты, Переаславля, паволоки, паволочиты, узорочье), русское одними, на характерную русскую лексику (мовь — 'баня'; слебное — 'по­сольское'; мѣсячина; гости — 'купцы'; ужа — 'снасти'; пакости 'вред, грабежи'; надобе; за ся — 'назад, домой'). Славянизмы здесь встречаются те, какие были известны и разговорному языку (ово-щемъ, градъ, брашно, витают).

1 Цит. по кн.: Поли. собр. русских летописей. Изд. 2, т. 1, вып. 1. Л., 1926.

Простота и ясность синтаксической структуры языка догово­ра 907 г., так же как и приведенные словарные и грамматические элементы, ясно указывают на запись изустного договора, а не на перевод греческого текста. Проследим формулировку клятвенного скрепления договора, которая опровергает факт позднего перевода

(в середине XI в.) и вместе с тем подтверждает сохранение в тексте «Повести временных лет» выдержек из древнейших подлинных до­говорных записей X в.

В договоре 907 г. эта формула не приведена, а глухо упомянута: «А Олга водивше на роту и мужь его по рускому закону, кляшася оружьемъ своим, и Перуном богомъ своим, и Волосомъ скотьемъ богомъ» — «а Олега и дружину его приводили к присяге по русско­му закону: они клялись оружием своим и Перуном — своим богом, и Волосом — богом богатств». Во второй части договора 944 г. поме­щен отрывок присяги: «Да не ущитятся щиты своими и да посѣчени будуть мечи своими отстрѣлъ и от иного оружья своего». В заключе­ние договора описан обряд: «(А не крещении Русь) полагають щиты своя и мечѣ своѣ наги, обручѣ своѣ и (прочаа) оружья, да клянутся в всемь яже суть написана на харатьи сей». А выше пояснено: «И да заколенъ будеть своимъ оружьемъ [клятвопреступник]». Наконец, в заключительной части договора 971 г. эта формула языческой присяги русских князей и их дружины приведена полнее всего: «Да имѣемъ клятву [проклятье] от бога, въ его же вѣруемъ в Перуна и въ Волоса скотья бога и да будем колоти яко золото, и своимъ ору-жьемь да исѣчена будемъ».

Эти формулы и описания обряда не могли входить в состав гре­ческого протокола и потому не должны рассматриваться как пере­вод с греческого. Наибольшая полнота формулы в договоре 971 г. заставляет нас высоко оценивать значение этого источника как па­мятника русского языка X в., напрасно отвергнутого акад. С. П. Об­норским в его исследовании о договорах с греками'.

Остановимся на истолковании «темного места» в клятвенной формуле договора Святослава (971): «Да будем колоти (вар. золоти) яко золото» — 'будем колоты (исколоты, проколоты), как золото', т. е. как золотая пластинка (талисман, носимый на груди, как позже на­тельный крест), на которой пробивались, накалывались какие-либо знаки, «знамена» вроде родового клейма Рюриковичей.

1 См.: Обнорский С. П. Язык договоров русских с греками. — В кн.: Язык и мышление, вып. 6-7. М. — Л., 1936, с. 79-104.

Акад. В. М. Истрин в статье «Договоры русских с греками X в.» выдвинул гипотезу о позднем (в середине XI в.) переводе договоров с греческого. Его гипотеза основана на ложном утверждении о «ди­кости» русских в X в., о полном пренебрежении их к письменным документам, договорам, которые «русские варвары» будто бы так же легко нарушали, забывали, как и заключали1. Истрин принимает положение Шахматова о том, что тексты 907 и 911 гг. составляют один договор.

В определении языка договоров в старых работах встречаются расхождения: Срезневский определяет язык договоров расплывча­тым термином «славянский язык», а Истрин (не лингвист) утверж­дает, что язык договоров есть язык русский, как и вообще язык всей летописи, но, конечно, в том смысле, что это литературный язык того времени, т.е. церковнославянский. От такого определения лингвист, понятно, откажется. Однако всеми признается несовер­шенство переводов.

Анализ договора 911 г. показывает, что здесь очень много «тем­ных мест». Именно на этом основании Истрин и строит свое пред­положение. По его мнению, договоры хранились в Византии и толь­ко в XI в., при Ярославе Мудром, были извлечены из архивов, при­везены в Киев и переведены здесь русскими книжниками. Эта ги­потеза Истрина явно несостоятельна. Во-первых, русские в X в. уже имели письменность и придавали большое значение договорам; во-вторых, порядок заключения договоров в Византии был установлен еще в ѴШ-ІХ вв. и строго соблюдался. (Договоры составлялись в двух экземплярах: на греческом языке и на языке второй догова­ривавшейся стороны. Следовательно, Русь получала два документа: греческий текст с подписью греческого императора и переводной.) Язык договоров с греками далеко не однороден, не может быть от­несен к одному времени и существенно отличается от языка юриди­ческих памятников середины XI в., например «Правды Ярослава».

Обнорский в статье «Язык договоров русских с греками» также считает, что договоры представляют собой перевод с греческого, причем один из них (911 г.) сделан болгарином, другой (944 г.) — русским книжником. Договоры 907 и 971 гг. Обнорский оставляет за рамками своего исследования.

1 См.: Истрин В. М. Договоры русских с греками X в. — «Изв. АН. ОРЯС», 1925, т. 29.

Методика и итоги исследования Обнорского никак не могут удо­влетворить нас. Во-первых, он анализирует язык всех договоров вместе, поэтому трудно судить о языковых различиях, теряется хронологическая перспектива. Во-вторых, в целом ряде случаев Об­норский некритически следует традиции XIX в. (Шафарика, Микло-шича) в разграничении русских и церковнославянских элементов памятников. Кроме того, он анализирует только лексику и синтак­сис, отказываясь от рассмотрения фонетики и почти не привлекая морфологию. Непонятно, почему историк русского языка отдает предпочтение именно лексике и синтаксису, если тексты — перево­ды. Наиболее важны тогда именно данные грамматики, словообра­зования, словарного фонда, а не синтаксиса и лексического состава. Обнорский, возражая Истрину, говорит, что тексты внесены в ле­топись не по переводам XI в., а по переводам, современным их за­ключению. Язык договора 911г. архаичнее языка других договоров, а в целом язык всех договоров архаичнее языка летописи, однако Обнорский не сделал вывода о необходимости следующего из этих наблюдений: нельзя говорить о едином языке договоров.

Мы познакомились с историей разработки вопроса о договорах русских с греками. Теперь я изложу свое понимание этого вопроса.

Основы правильного анализа договоров созданы были фило­логами и историками в XIX в., и мы имеем только две специаль­но лингвистические работы, посвященные этим памятникам: это исследование, написанное более ста лет назад Н. А. Лавровским, учеником Срезневского, и статья С. П. Обнорского, написанная сравнительно недавно1. Однако эти работы отнюдь не представля­ют собой исчерпывающих исследований памятников. Лавровский сделал очень много для объяснения самых трудных, «темных» мест в тексте договоров. Путем восстановления греческого оригинала и подыскивания параллелей в греческих документах, сохранившихся от VII—XI вв., он обосновал положение о переводном характере до­говоров. Хотя и Истрин и вслед за ним Обнорский объявили, что признание переводного характера документов является единствен­но правильным и неоспоримым выводом из всего длительного из­учения памятников, я считаю, что это неверно. Неоспоримых, хотя и частных, фактов, характеризующих эти документы в целом, го­раздо больше, чем одно, а само положение о переводном характере договоров с греками нуждается сейчас в значительных поправках и не может считаться неоспоримым.


' См.: Лавровский Н. А. О византийских элементах в языке договоров русских с греками. СПб., 1853; Обнорский С. П. Язык договоров русских с греками.
Изучая историю текста договоров, исследователи, начиная с Эверса, т. е. с 30-х годов XIX в., опирались на рассказ византийского писателя Менандра, относящийся к началу VI в., о том, как проис­ходила процедура заключения договора греков с персами. Истрин тоже исходит из этого сообщения, но скептически добавляет, что не обязательно думать, будто в X в. договоры с русскими заклю­чались точь-в-точь по тому же ритуалу, в том же порядке, в каком заключался договор с персами. Я думаю, что нет никакой нужды обращаться для изучения дипломатической процедуры к такому отдаленному памятнику, как сообщение Менандра, ибо в тексте ле­тописи есть довольно подробные сообщения о том, как именно за­ключались договоры. Я приведу их, так как это имеет существенное значение для всех моих дальнейших суждений и для тех поправок, какие я хочу внести в установившееся понимание языка договоров. Уже в тексте договора Олега (911) сказано:

«...Не точию просто словеснъ (словесы) и писанием и клятвою твер­дою кленшеся оружьем своим... По первому убо слову да умиримся с вами грекы', да любим друг друга от всеа душа и изволениа... Но под-щимся елико по силе на сохранение прочих и всегда лѣт с вами грекы исповеданием и написанием со клятвою извещаемую любовь непре-вратну и непостыжму (неподвижиму)».


Значит, договор заключается в порядке «исповедания и напи­сания», т.е. сначала устная процедура, а потом ее запись. Здесь это сказано глухо и кратко, а в последующем будет изложено весьма подробно. В формуле ратификации договора Игоря (944), заключа­ющей текст, сказано:

1 По первому слову понималось до сих пор неверно — как утверждение пер­вичности договора 911 г., так понимают Шахматов и Обнорский. На самом деле по первому слову, как это ясно из параллельных замечаний в тексте этого и дру­гих договоров, значит 'по ранее заключенному договору' или 'в соответствии с прежде заключенным договором', иначе говоря, это как раз указывает на то, что Договор 911 г. не был первым, а был одним из первых договоров.

" Речь идет о клятвенной присяге, которая закрепляет договор, о его ратификации.

«...Послании же ели Игоремъ придоша к Игореви со слы гречьскими и повѣдаша вся рѣчи цесаря Рамана. Игорь же призва слы гречьския рече им: Глаголите, что вы казалъ цесарь (говорите, что вам велел ска­зать цезарь) и рѣша ели цесареви: се посла ны цесарь, радъ есть миру, хощеть мир имѣти со княземъ рускимъ и любъве. Твои ели водили суть цесарѣ наши ротѣ и насъ послаша ротѣ водить тебе и мужь твоихъ»2.

Здесь же сообщается о соответствующей процедуре в Византии: «Приела Романъ и Костянтинъ и Степанъ слы к Игореви постро-ити мира первого. Игорь же глагола с ними о мирѣ. Посла Игорь мужѣ своя к Роману. Роман же созва боляре и сановники. Приведо-ша руския слы и велѣша глаголати и псати обоихъ рѣчи на харатьѣ». В присутствии бояр император приказывает, чтобы послы предло­жили свои условия договора, а затем византийские дипломаты из­лагают свои требования, и все это было записано.

То же самое находим и в ратификационной формуле договора Святослава (971); после изложения текста добавлено: «цесарь же радъ бысть и повелѣ писцю писати вся рѣчи Святославлѣ на хара­тью. Нача глаголати солъ вся рѣчи и нача писець писати». То есть для нас совершенно ясно, что в основе своей договор представляет собой протокол, запись изустных речей дипломатов той и другой стороны. Византийские дипломаты говорили по-гречески. Значит, те статьи, которые выражали претензии греков к русским, надо было перевести с греческого на язык второй договаривающейся стороны (пока ограничимся этой общей, не совсем ясной форму­лой). Что касается речи послов киевских князей, то они, конечно, не могли быть произнесены ни по-гречески, ни по-болгарски. Кня­жеские послы говорили на том языке, на каком говорили в Киеве князья, бояре, который понимал весь народ. Мы довольно уверенно можем сказать, что это был русский язык, и речи русских послов записывались дважды: в Константинополе писцами византийского императора и в Киеве писцами киевских князей. О том, что в Киеве писцы были уже в X в., свидетельствует текст договора 944 г., где есть статья, предложенная Византией, в которой говорится, чтобы киевские князья присылали (как это было заведено) списки своих послов и купцов с каждой партией. Без этого византийский импера­тор отказывался признавать их послами или купцами, явившимися с честными намерениями. Следовательно, и до 944 г. в Киеве письмо было хорошо известно и употреблялось в сношениях с Византией.

Если нет никаких сомнений в том, что записи речей дипломатов Олега, Игоря и Святослава в Киеве были сделаны на русском языке, то могут быть некоторые сомнения относительно точности передачи речи русских послов в записях, составленных в Византии. При дво­ре византийского императора, среди его переводчиков, чиновников для внешних сношений не обязательно был русский переводчик или чиновник, хорошо знавший русский язык. Но безусловно там были переводчики на старославянский (древнеболгарский) язык, и более того, значительная часть византийских дьяков, писцов, чиновников хорошо знали древнеболгарский язык. В этом сомневаться не при­ходится, потому что сношения с Болгарией были очень интенсивные и давние; нам хорошо известно, что при дворе византийского им­ператора на высоких должностях находилось очень много южных славян. Отсюда можно предположить, что если не все договоры, то во всяком случае ранние, а значит, и первый известный нам договор 911 г. в Византии мог быть записан писцом, который хорошо знал древнеболгарский язык, но совсем не знал или мало знал русский и его отличия от болгарского. Следовательно, можно допустить, что запись первого договора, сделанная в Византии, не совсем точно и прямо отражала речь русских послов, а приближала ее к нормам древнеболгарского литературного языка. С другой стороны, запись, сделанная в Киеве, была несомненно точна.

Но можно ли предполагать, что язык киевских дипломатов был чистым русским языком? Нельзя, потому что сношения русских с южнославянскими народами были такие же древние, как сношения Византии с Болгарией. Дипломатические, торговые и военные свя­зи, длившиеся много веков, не могли не отразиться в языке. Если в этом языке, как показывают договоры, довольно много византий­ских элементов, заимствованных из греческого дипломатического языка, то тем более в нем должны быть заимствования из тогдаш­него болгарского литературного языка. Невозможно представить себе, чтобы эти записи не имели ничего общего с древнеболгарским языком, даже если они были сделаны в Киеве, и следовательно, точ­но отражали язык русских дипломатов. Обе записи, вероятно, были довольно близки, но, понятно, византийская имела облик, более сходный с болгарскими документами, а киевская была ближе к об­щему тогдашнему русскому языку.

Обнорский поставил задачей своего исследования ответ на два вопроса, заданных Истриным в его работе 1925 г.: на каком языке написаны договоры? когда они были написаны — в X или XI в.? Нас не может удовлетворить такая постановка вопроса о языке догово­ров с греками. Здесь дело не только в том, чтобы помочь историкам более уверенно пользоваться этими документами, не сомневаться в их подлинности, но и в том, что договоры с греками, как правиль­но указал еще Срезневский, являются важнейшими памятниками русского литературного языка X в., притом первыми, какие нам из­вестны и с которых надо начинать историю литературного языка. Кроме того, это памятники, достаточно богатые по своему языко­вому и историко-культурному содержанию. Следовательно, все это ставит перед нами гораздо более важную задачу, чем та, которую ре­шал Обнорский: связать изучение договоров с греками с вопросом о происхождении и первом этапе развития русского литературного языка, с жизнью Руси в X в. и ее взаимоотношениями с другими на­родами, прежде всего с Болгарией и Византией.

Не случайно, конечно, Обнорский уклоняется от постановки та­ких широких вопросов и не случайно, как я говорил, он не включил эту свою раннюю работу в книгу, посвященную древнейшему эта­пу развития русского литературного языка. Можно думать (хотя об этом нигде прямо не сказано), что важнейшим соображением, ко­торое побудило его обойти вопрос о договорах с греками, является именно то, что он полностью принял положение об их переводном характере.

Как явствует из процедуры переговоров, документы были пере­водными только в некоторой их части, а не целиком, именно в той части, где передаются условия, выставленные византийцами; в той же части, где излагаются требования русских, это не перевод, а за­пись речей наших послов. Но если даже допустить (как это предпо­лагает без достаточных оснований Истрин), что подлинные записи договоров погибли и что только в XI в. были привезены из Греции тексты на греческом языке (т. е. греческий перевод речей русских послов и греческий текст речей византийских послов) и переведены на русский, даже при этом предположении (неверном) невозмож­но было бы исключить договоры из рассмотрения вопроса о про­исхождении русского литературного языка только потому, что они переводные. Перевод и теперь, и на ранних этапах развития литера­турного языка побуждал, конечно, к некоторым (хотя всегда немно­гочисленным) насилиям над обычным типом литературного языка. Только очень талантливый переводчик переводит так, что кажется, будто это написано самим автором, а не является переводом. Пере­водчики посредственные или плохие всегда переводят так, что вы сразу чувствуете, что это какой-то искусственный, не свой язык. Это происходит оттого, что плохой переводчик рабски следует бук­ве чужого текста, переводя слово за слово, сочиняя кальки для пере­дачи слов, связанных с неизвестными нам понятиями, представле­ниями, предметами, вводя иноязычные слова. Однако, несмотря на эти отклонения от норм литературного языка, все же в основе своей всякий перевод содержит существующие традиционные материалы словаря и основные типы грамматической системы своего языка, а в силу этого переводы могут и должны быть использованы при из­учении истории языка. Но, говоря о переводах, нельзя упускать из виду и их особые свойства, которые представляют исключительную ценность для лингвиста. Почти всякий перевод заставляет перевод­чика создавать новые слова или обороты в тех случаях, когда в чу­жом языке встречаются своеобразные, идиоматические выражения, не находящие прямых соответствий в языке переводчика, или когда в языке оригинала есть слова, которым нет никакого соответствия в языке переводчика. Но при этом любой переводчик не создает чего-то абсолютно нового, неслыханного и небывалого в его языке. Об­разуя какие-то новые обороты или новые слова, он целиком следу­ет основным законам своего языка, воспроизводит основные типы словообразования, исходит из обычных, хорошо известных синтак­сических конструкций. Таким образом, перевод, с одной стороны, часто значительно обогащает литературный язык новыми словами и оборотами, которые потом входят в широкий обиход, а с другой стороны — всегда выделяет актуальные типы словообразований и наиболее привычные типы построения фразы в данном языке. По­этому изучение древних переводов приобретает еще более важное значение для истории языка, чем изучение современных переводов для понимания строя современного языка. Здесь мы легко опреде­ляем, что является для современного языка живым, а что архаиче­ским, отжившим. Когда же речь идет об изучении языка памятника далекого прошлого, различить то, что было тогда живым, произво­дительным, от того, что было уже омертвевшим, чрезвычайно труд­но, а иногда даже, как полагали некоторые лингвисты, невозможно. Я не считаю, что это невозможно, но, действительно, чрезвычайно трудно. И здесь язык переводов представляет объективные данные для того, чтобы судить, какие модели, какие образцы, какие типы склонений, спряжений, словообразований, построений фразы были Живыми.

Итак, язык договоров с греками — не только в их оригинальной части, но и в той части, которая является несомненным переводом с греческого — представляет для историка русского языка первосте­пенный интерес, и с изучения именно этих текстов надо начинать историю русского литературного языка. Более древних памятников мы пока не знаем; остальное, что сохранилось от X в., — это уже специфическая церковная литература, тоже не лишенная некоторо­го интереса, но по сравнению с договорами она должна быть ото­двинута на второй план. Таков «Символ веры», переведенный для Владимира в Корсуни, и «Церковный устав», тоже написанный в эпоху Владимира. Понятно, что договоры, затрагивающие широ­кий круг вопросов, связанных с военным делом, торговлей, с вну­тренним социальным бытом двух стран, представляют неизмеримо больший интерес. Поставив себе такую задачу, мы иначе будем об­ращаться с материалом, чем обращался Обнорский (основной ме­тод Обнорского — всячески упрощать себе поставленную задачу и после сложной операции упрощения давать как можно более про­стой категоричный ответ).

Начнем с того, что договоры датированы в летописи 907, 911, 944 и 971 гг. Еще Шахматовым доказано, что договоры 907 и 911 гг. представляют части одного целого. Поэтому Обнорский говорит уже только о трех договорах. Но он и на этом не останавливается. Договор Святослава 971 г. очень короток, поэтому Обнорский от­брасывает и его; остаются два договора — еще проще. Всем ясно, что «краткость» — это неубедительный довод. Если бы в договоре было строчки две, можно было бы обойти его, но это целая страни­ца в издании летописи (31 строка, не считая 8 вводящих строк). Ис­следуя два оставшихся договора, Обнорский стоит перед вопросом: на каком же языке они написаны — на древнеболгарском или древ­нерусском? Раз в этом споре пока не найдено приемлемого для всех решения, то Обнорский предлагает «суд Соломона»: один — бол­гарский, другой — русский, т.е. договор 911 г. болгарский, а 944 г. русский. Таковы выводы, а в ходе исследования он показывает, что в обоих договорах язык однороден, без существенных различий. Те же единичные факты, на которые он пытается опереться, чтобы подчеркнуть различие языка этих договоров, допускают другой вы­вод. У Обнорского истолкование этих фактов несостоятельно, фак­ты приведены неудачно. Договор 911 г. написан, по его мнению, на древнеболгарском языке, но этому мешают статьи, помещенные под 907 г. Если Обнорский признал (вслед за Шахматовым и Ис-триным) договоры частями одного целого, то это обязывает его до­говор 911 г. рассматривать вместе с отрывками, помещенными под 907 г., потому что они пропущены в тексте 911 г. Но Обнорский не делает этого. Обходя статьи, которые записаны под 907 г., он счи­тает их просто более свободной передачей текста договора, сделан­ной летописцем. Почему? Потому что там встречаются формы, раз­рушающие все построение Обнорского, например, деепричастия на -чи — приходячи, хотячи, поидучи, которых в дальнейших ста­тьях нет. Для признания языка договора болгарским это является камнем преткновения — в болгарском деепричастных форм нет и никогда не могло быть. Они могли быть только русскими. В статьях, помещенных под 907 г., есть еще несколько русских конструкций и такие полногласные формы, как городъ, городомъ, вороты. По­добных явно русских форм в тексте 911 г. нет, значит, Обнорскому удобно не рассматривать эти статьи, решая вопрос о языке договора 911 г. Но это вольное или невольное злоупотребление.

Мы можем и должны изучать договоры 907-911 гг. вместе, как единое целое, и тогда мы увидим, что в тексте есть много таких яв­ных русизмов, которые могли оказаться в договоре только в том случае, если он был не переводом, а записью речи русских послов, как оно и было для большей части этого текста, ибо там больше ста­тей, исходящих от русской стороны, больше претензий русских, чем греческих. Но даже исключив статьи 907 г., Обнорский не мог не видеть русизмов в тексте договора 911 г. Однако он находит им та­кое простейшее объяснение: это позднейшие искажения текста до­говора в летописи при переписке или редакторские изменения пер­вичного текста, в котором русизмов якобы не могло быть. Почему? Потому что Обнорский уверовал в то, что это перевод с греческого от начала до конца. А так как его выводы необоснованны и должны быть решительно отклонены (за это говорит все описание проце­дуры заключения договора), значит, мы должны считать, что язык договора 911г., так же как язык договора 944 г., не является ни чисто русским, ни древнеболгарским, а является языком со множеством элементов древнеболгарского, хотя должен быть признан в своей основе русским языком. Такое объяснение я считаю правильным, и оно относится не только к договору 944 г., как говорит Обнорский, а ко всем сохранившимся договорам — 911, 944 и 971 гг. В основе этот язык русский; в тех статьях, которые записаны с речей русских послов, он чисто русский, а там, где дан перевод речей греческих послов, в нем больше болгаризмов, потому что переводчик, не нахо­дя в русском языке сложившихся форм, выражений, необходимых оборотов, прибегал к известным ему древнеболгарским словам. Возможно и такое объяснение, что в руках летописца была не толь­ко запись русских статей договора, сделанная в Киеве, но и перевод византийских статей, сделанный в Византии писцом-болгарином.

Объяснение неоднородности языка договоров надо искать не в том, что первоначальный текст подвергался значительным измене­ниям, редакционной переработке под пером летописца или пере­писчика текста летописи, а в том, что эти договоры представляют собой механическое соединение записей речей русских послов и перевода записей речей греческих дипломатов, который не всегда, может быть, был сделан на Руси.

Рассмотрим теперь подробнее взаимоотношение текстов трех до­говоров. Это проиллюстрирует те положения, которые я до сих пор высказывал. Кроме того, это позволит ответить еще на один важ­ный вопрос — можно ли считать, что на протяжении X в. русский язык очень изменился (Обнорский утверждает, что разница между языком договоров 911 и 944 гг. объясняется хронологически, что в тексте 911г. язык еще имел очень архаический облик, а в тексте 944 г. он уже близок к языку XI в. Такое предположение о существенном изменении языка на протяжении 30 лет маловероятно.)

Для изучения вопроса о том, как, в каком направлении развивал­ся русский язык на протяжении X в. (или совсем не изменялся и не развивался?), чрезвычайно благоприятным является то обстоятель­ство, что значительная часть договора 911 г. повторяется в договоре 944 г., причем не только содержание, но и форма. Однако уже на­перед можно сказать, что полного тождества текстов, полных тек­стуальных совпадений имеется относительно мало, а значительно чаще те же самые положения, те же самые юридические требования и установления в тексте 944 г. излагались в несколько иной форме по сравнению с тем, что было в 911 г. Это касается не только давно установившихся и хорошо выработанных формул начала и конца договора; совпадения, и даже текстуальные, имеются также и в сре­динных частях, там, где выражается особое для каждого документа содержание. Между этими двумя договорами и последним, 971 г., совпадений очень немного, и они как раз относятся только к форму­лам, что объясняется историческими условиями заключения дого­воров. Договоры 911 и 944 гг. завершили удачные походы русских на Византию. Византия, которая платила огромные контрибуции, шла на уступки, оговаривала в договорах самые жизненные, важные для ее дальнейшего государственного и экономического существования условия. Договор 971 г. заключен после неудачного похода Святос­лава, когда он был почти разбит. Договор этот содержит только обя­зательства русских по отношению к византийцам и никаких обяза­тельств византийцев по отношению к русским, кроме разве одно­го — прекратить войну. Это резкое различие ситуаций, изменение соотношения сил и объясняет отсутствие больших совпадений в до­говорах, в отличие от близости двух первых договоров.

Рассмотрим ряд совпадений в договорах. Начнем с текста 907 г. — части первого сохранившегося договора.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   34

Похожие:

Б. А. Ларин Лекции по истории русского литературного языка iconТ. А. Джангобекова Несмотря на то что разграничение исторической грамматики и истории русского литературного языка началось еще в конце XIX в., многие проблемы, в том числе предмет и объект изучения указанной научной и
Б. А. Успенский, напротив, полагает, что “история литературного языка должна мыслиться прежде всего как история языка в широком лингвистическом...

Б. А. Ларин Лекции по истории русского литературного языка iconУчебной дисциплины (модуля) Наименование дисциплины (модуля) История русского языка (историческая грамматика русского языка, история русского литературного языка) Рекомендуется для направления подготовки
«Историческая грамматика русского языка» изучается после курсов «Введение в языкознание», «Старославянский язык», «Русская диалектология»,...

Б. А. Ларин Лекции по истории русского литературного языка iconПрактикум по истории русского литературного языка для студентов заочного отделения
Практикум по истории русского литературного языка для студентов заочного отделения филологического факультета Волгоградского государственного...

Б. А. Ларин Лекции по истории русского литературного языка iconКомплекс Новосибирск 2007 Выписка из государственных стандартов
Стили современного русского литературного языка. Языковая норма, ее роль в становлении и функционировании литературного языка

Б. А. Ларин Лекции по истории русского литературного языка iconМетодическая разработка практического занятия для студентов Дисциплина: «Русский язык и культура речи»
...

Б. А. Ларин Лекции по истории русского литературного языка iconМетодическая разработка практического занятия для учащихся Тема: «Орфоэпические нормы русского литературного языка. Основные правила русского литературного произношения»
Специальность: «ЛД», «СД», «Фармация», «Стоматология», «Стоматология ортопедическая»

Б. А. Ларин Лекции по истории русского литературного языка iconПрограммы учебных дисциплин для мп кафедры русского языка мп «Фундаментальное изучение русского языка и его истории»
Закономерности развития лексической системы русского языка и методы её исследования 6

Б. А. Ларин Лекции по истории русского литературного языка icon1. Границы понятия «современный русский язык». Русский литературный язык как нормированная и кодифицированная форма существования русского национального языка. Функционально-коммуникативные разновидности русского литературного языка. Нелитературные формы русского языка. Язык
Границы понятия «современный русский язык». Русский литературный язык как нормированная и кодифицированная форма существования русского...

Б. А. Ларин Лекции по истории русского литературного языка iconМетодические рекомендации по использованию рабочей тетради по стилистике русского языка стр. 9
Очень многое переменилось теперь в казалось бы привычных, устоявшихся оценках, связанных с состоянием русского литературного языка,...

Б. А. Ларин Лекции по истории русского литературного языка iconИ рема. Последовательный и параллельный строй текста. Нерасчлененное высказывание. Порядок слов в предложении. Инверсия
Язык как система. Понятие о современном русском литературном языке. Нормы современного русского литературного языка. Типы словарей...


Разместите кнопку на своём сайте:
lib.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©lib.convdocs.org 2012
обратиться к администрации
lib.convdocs.org
Главная страница