Отдел национально-краеведческой литературы Римма Михайловна Ханинова Биобиблиографический указатель




НазваниеОтдел национально-краеведческой литературы Римма Михайловна Ханинова Биобиблиографический указатель
страница5/25
Дата конвертации04.01.2013
Размер2.27 Mb.
ТипБиблиографический указатель
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25

Ночная трава


траве не видно в потемках своей старости…

А. П. Чехов


Траве в потемках старости не видно:

она до непристойности юна,

и только за нее земле обидно,

как будто в той беспечности – вина.

В траве стрекочет звукопись ночная,

невидимая глазу, – никому.

Я слышу, как растут, вздыхая,

травы, наощупь пробираясь в темноту.

Они расступятся, встревожены вторженьем

чужих им крыльев, усиков и ног,

и долго вслед ушедшему движенью

не выпрямляются ни лист, ни лепесток.

Траве в потемках весело и шумно –

вцепилась в корни ей, суровея, земля;

но если верить диалектике, возможно, –

юнее молодости в старости душа.


Шестой, но все-таки не заключительный раздел этой книги, получивший название «Наследство», составляют стихотворные переложения тринадцати буддийских притч-басен и двух индийских легенд. Этот литературный материал, стилистически оформленный как несколько старомодные стихотворные переводы восточной поэзии, стал началом осмысления поэтессой мира культуры Востока, именно Востока в его величии в пространстве и времени, не ограниченного ойратским и буддийским этнокультурным миром. Следует заметить, что сам жанр басни в истории калмыцкой поэзии достаточно редок (Тимофей Бембеев, Михаил Хонинов), тем значимее его возвращение. Можно также обнаружить, что в выборе буддийских басен-притч автор доверился Льву Николаевичу Толстому, как известно, интересовавшемуся буддизмом: религией и культурой, конкретно, именно этими сюжетами.

Завершают второй сборник Риммы Ханиновой поэтические миниатюры с общим названием «Четверостишия» (помните «Вереницу четверостиший» у Анны Ахматовой?). В чем-то эти стихотворения, в самом деле, похожи на классические примеры ахматовской поэтической афористики. Хотя нельзя не заметить, что среди четверостиший у Риммы Ханиновой встречаются и такие образцы, которые близки к восточной, в частности, калмыцкой, поэзии: «Долг не вернув, / не станешь ты богат. / С пути свернув, / отстанешь во сто крат», «Что толку уповать / на справедливость /, когда ты начал забывать / себя на милость». Этот жанр четверостишия часто использовался калмыцкими поэтами, в том числе и М. Хониновым. Теперь это освоение соответствующего жанра в современной калмыцкой поэзии – как в европейском, так и в восточном вариантах. Думается, этот жанр органичен в художественном мире Риммы Ханиновой: ее поэзии свойственны лаконизм, афористичность. Здесь она следует за Александром Блоком, считавшим, что лирическое стихотворение не должно превышать двадцати строк.

Читающая публика и критики встретили вторую книгу Риммы Ханиновой весьма восторженно и удостоили поэтессу заслуженных похвал. Василий Чонгонов писал: «Ее сборник «Взлететь над мира суетой» несет огромный эмоциональный заряд душевной чистоты и оптимизма. Обращаясь к истокам буддийской и народной мудрости, она воспринимает и осмысливает их через призму реалий нашего времени12. В другом отзыве было отмечено разнообразие форм, используемых автором, – рондо, стансы, лирические произведения, философские размышления, басни, афористические четверостишия и так далее13.

К этому можно было бы добавить, что такое разнообразие форм и стилей в творчестве одного автора не характерно для современной поэзии. Сама Римма говорит: «Подчас читатель образованнее писателя»14. И она права: видимо, ничего нельзя сделать. Филологическая культура «среднего поэта» сейчас на несколько порядков в худшую сторону отличается от культуры пишущего филолога, и вот почему наш век не дотягивает ни до «золотого», ни до «серебряного», да и вряд ли может претендовать на «бронзу»… Рецензенты обратили внимание и на образы, уходящие своими корнями в классику, а также на неизбежное сопоставление и органичную связь стихов новой книги Риммы Ханиновой с творчеством Михаила Хонинова15. Было много сказано и об образах женщин, образе отца, которым гордится поэтесса, о философичности, связи времен, сочетании двух культур – европейской и восточной, о высокой требовательности автора к себе как к художнику слова16. О синтезе античного и евроазиатского миров в стихах, вошедших в сборник «Взлететь над мира суетой», значительно опережая и выход книги, и все дальнейшее развитие творчества Риммы Ханиновой, писал и Николай Манджиев17. К этому дала повод сама поэтесса: «Во многом на меня идет влияние евроазиатское во всей его совокупности… Стараюсь придерживаться принципа многотемья и многожанровости…»18.

Если говорить о том, что было названо из произведений Риммы Ханиновой выше, и о том, что было сказано о них критиками, надо указать, что все это было много лет назад. Последующее десятилетие дало качественный рост творчества поэтессы и в какой-то мере определило рост уровня читательского восприятия ее стихов и ее личности.

Событием в творчестве Риммы Ханиновой и незаурядным явлением в литературной жизни республики стал выход в 1997 году в свет коллективного сборника «День влюбленных», в который вошли стихи Бовы Муняновой, Валентины Лиджиевой и Риммы Ханиновой19. Чем объяснить распределение мест авторов в этом издании, сказать трудно: единственное, что как-то обосновывает порядок расположения стихов поэтесс, оказывается порядок их имен по алфавиту: Бова – Валентина – Римма, и пусть будет так. «День влюбленных» – это первый «женский» сборник в истории калмыцкой литературы,20 но этим далеко не исчерпывается его значение. Все стихи, вошедшие в эту книгу, демонстрируют одаренность, индивидуальность и достаточно высокое поэтическое мастерство авторов. Если же говорить о поэзии Риммы Ханиновой, то для нее участие в этом проекте стало развитием тех направлений и форм, которые ранее обозначались и проявлялись в ее лирике, а также обращением к новым темам и новым образам.

В сущности, подборка стихов Риммы Ханиновой в разделе «Шепчущий мост» этого сборника могла бы составить самостоятельную книгу – она и построена примерно так же, как и сборник «Взлететь над мира суетой»: в ней есть самостоятельные разделы, почти всегда представляемые как фрагменты поэтических циклов, но зачастую включающие законченные циклы из нескольких стихотворений.

Открывают подборку произведений Риммы Ханиновой пятнадцать стихотворений, объединенные в цикл «Аксиомы» и представляющие философское направление лирики поэтессы. Это прежде всего диалог с французскими философами прошлых веков – с Франсуа де Ларошфуко («Максимы»), Блезом Паскалем («Мысли»), Жаном де Лабрюйером («Характеры»). Не разрывающими связи содержания с предыдущим циклом выглядят стихи из цикла «Буддийский пантеон», посвященные почитаемым ламаистами божествам и показывающие качественно новое осмысление поэтессой мира Востока. Здесь развитие мысли Блеза Паскаля о человеке как о «мыслящем тростнике», которого в пространстве вселенная объемлет и поглощает, как точку; в мысли своей же человек объемлет вселенную. Это трагичность и хрупкость человеческой жизни и в то же время достоинство сознания индивидуума, не устающего определять свое место в мире.

То же самое может быть сказано и о разрастающемся цикле «Калмыцкий праздник», где, в дополнение к печатавшемуся ранее стихотворению «Зул», появляются стихи о Цаган Саре, Урюс Саре. Надо сказать, что буддизм в поэзии Риммы Ханиновой – это не храмовый буддизм. Это та художественная форма рецепции религиозных понятий, символов, образов, фрагментов текстов, которая характерна для высших форм искусства в их связи с религией. Не случайно объектом и предметом внимания поэтессы оказываются культовые фигуры персонажей пантеона, прошедшие секуляризацию и музеефикацию, тексты буддийских притч, вошедшие в золотой фонд литературы народов Центральной Азии и идентифицируемые с их источниками только по сюжету, и некоторые мировоззренческие черты, в частности, отношение к окружающему миру21. Сама поэтесса сказала, что ее привлекает «не столько сама по себе религия, сколько, прежде всего, ее культурологический аспект»22.

«В поэзии Риммы Ханиновой предпринята одна из первых попыток в новейшем литературном процессе Калмыкии осмысления буддийской философии, религии и культуры в аспекте возрождения национального самосознания и верования, – верно подчеркивает С.В. Шовадаева. – Жизнеспособность этой тенденции доказывает и параллельное осваивание поэзией на калмыцком языке сходных тем, к примеру, Э. Эльдышевым в поэме «Зая-Пандита, или Колесо Учения» (1999). Сюжетная, структурная, мотивная, жанровая палитра буддийской тематики Риммы Ханиновой демонстрирует множественность подходов, приемов поэта как в следовании традициям, так и в новациях»23. Уже подступы к буддийской теме дают этому наглядное подтверждение: «Первым обращением к буддийской теме стало стихотворение «Монах тибетский пред собой метет…» (1993), которое наводит на мысль об альтруистическом стремлении к Просветлению, о защите и спасении всех живых существ: «Монах тибетский пред собой метет – / так защищает мелкую живинку,/ которая случайно попадет/ под башмаки неведомой соринкой». В буддийском учении из десяти недобродетелей три относят к действиям тела, где первая физическая недобродетель – «лишение жизни живого существа: от убийства насекомого до убийства человека». Небуддийскому мировоззрению подобная модель поведения тибетского монаха представляется нелепой, в лучшем случае, наивной. Но в буддийской картине мироздания все сущее находится в едином круговороте бытия (колесо сансары), где всё и каждое связано друг с другом множеством нитей, в том числе и через идею реинкарнации, т. е. перерождения. Это бескорыстие «трогательного жеста» вызывает у автора философские раздумья о всесилии любви и доброты уже в мире людей, преломленные в аспекте современного прагматического знания: «Всегда ли добродетельный порыв – / первичное вне разума движенье, – / суть милосердья сохранив,/ спасителен своим прикосновеньем?»24.

Новым направлением творчества Риммы Ханиновой стал цикл «Посвящения», в котором автор не только находит конкретных адресатов своим стихам, но и показывает в индивидуальности своих читателей. Литературный процесс («Писатель пописывает, читатель почитывает») наполняется многомерной объемностью, однако при этом основные мотивы творчества поэтессы не только не меняются, но, напротив, развиваются и углубляются. Среди адресатов – скульптор Эрнст Неизвестный («Неизвестный – реквием в двух шагах от автора монумента «Исход и Возвращение», с эпилогом»), поэт Михаил Хонинов («Поэтам»), джангарчи Владимир Каруев («Джангарчи») и другие.

Здесь тот же прием диалогических перекличек в историко-функциональном освещении. Уже само название и строфика первого стихотворения вызывают в памяти давнее – шестидесятых годов прошлого века – стихотворение Андрея Вознесенского, посвященное своему другу («Неизвестный – реквием в двух шагах, с эпилогом»). Интересно в связи с творческой историей произведения подчеркнуть факт его чтения автором при вручении Мастеру мантии почетного доктора Калмыцкого государственного университета, эмоциональной реакции адресата: Эрнст Неизвестный был растревожен, вспомнив Отечественную войну. Позже, по его словам, он ознакомил самого Андрея Вознесенского с новым посвящением. Наконец, любопытно и то, что Р. Ханинова точно воссоздает в тексте памятник не с натуры (стихотворение писалось в канун открытия монумента), а по описанию его в печати очевидцами создания и участниками проекта25.

Новый прием реминисценции в стихотворении, посвященном Михаилу Хонинову. Ранее дочь прибегала к эпиграфам из стихотворений отца. Теперь подтекст базируется на известном стихотворении Шарля Бодлера «Альбатрос». Обратимся лишь к его финалу в переводе с французского П. Я.: «Поэт, вот образ твой! Ты также без усилья /Летаешь в облаках средь молний и громов. / Но исполинские тебе мешают крылья / Внизу ходить, в толпе, средь шиканья глупцов». Нетрудно здесь заметить постоянное варьирование темы назначения поэта и поэзии, взаимоотношения поэта и толпы: «И, поднимаясь снова в синеву,/ – знак постоянства и творенья – / я вижу всех их наяву,/ и узнаю по оперенью». Преждевременный уход из жизни отца вызывает также у дочери аллюзию на отзыв Владислава Ходасевича о смерти Александра Сергеевича Пушкина: отсутствие инстинкта поэтического самосохранения.

В этом же цикле неожиданное развитие получает детская тема, и адресатами стихов оказываются сын поэтессы Ильяс, дети ее родных и знакомых. Здесь есть находки и художественные решения, которые неискушенный читатель мог бы назвать спорными. Процитируем ряд строк из таких стихов: «Лера книжку открывает, / Наизусть ее читает» («Читательница») – узнаете? – конечно, знакомый с детства размер: «Уронили мишку на пол, оторвали мишке лапу…», «Наша Таня громко плачет…». Впрочем, вот сюрприз: последняя строка у Риммы тоже есть в том же самом виде: «Наша Таня громко плачет. / Не забыла в речке мячик. / Потеряла она бант,/ Пестрый, как конфетный фант» («Бант»). Тот же самый прием «аннексии» эпиграфов и стихотворных цитат своим поэтическим текстом применен и здесь, только в «детской» поэзии он приобретает новое качество: стих становится как бы узнаваемым для юного читателя или, скорее, слушателя. И это очень важно – круг литературных ассоциаций должен расширяться постепенно, от знакомого (старого) к незнакомому (новому). Кроме того, здесь мотив литературной игры «Угадай-ка», поэтика диалогического.

Кстати, позже «детская» тема в творчестве поэтессы органично сомкнется с ее работой над фольклорным материалом26, в результате чего появится миниатюрный сборник стихотворных сказок для детей по мотивам фольклора народов мира «Умная мышка»27. Сам «стихотворный цикл «Сказки народов мира» Р. Ханиновой состоит из 16 стихотворений, в сборник «Умная мышка» включены 12, остальные опубликованы в журнале «Баир». В то же время цикл имеет подзаголовок «для детей изрядного возраста», отсылающий к «Сказкам» М.Е. Салтыкова-Щедрина, о чем напоминает автор в предисловии к публикации. «Вслед за ним адресую свой цикл стихотворений по мотивам сказок народов мира детям изрядного возраста в надежде, что читатели найдут что-то свое в фольклоре, возвратятся в счастливую страну детства, прочитают вместе с детьми и внуками (семейное чтение), заново открывая удивительный мир народного юмора, сатиры и мудрости». <…>

География сказочных сюжетов (индийская, иракская, африканская, польская, кубинская, русская, латышская, аварская, калмыцкая и др.), тематика, система образов, стиль, с одной стороны, подтверждают культурный универсум, с другой – определяют своеобразие национального уникума. Так, в извечном мировом сюжете противоборства мышки с котом при переменном характере исхода чаще победа достается более умному зверьку – мыши. В иракской сказке «Умная мышка», неслучайно давшей название книжке, мышка благодаря своей догадливости одерживает верх над противником, не поддавшись соблазну легкой наживы. «Работа малая, а плата велика./ Когда цена завышена так слишком,/ сомнительна вместимость живота». У С. Маршака в двух сказках об умном и глупом мышонке – художественная иллюстрация двух типов поведения: благоразумного и неразумного. В первой «Сказке об умном мышонке» автор обыгрывает фразеологизм «игра в кошки-мышки», причем в расширенном объеме: в игру вовлечены, кроме кошки, по очереди, прибавляясь и убавляясь, другие звери – хорёк, белки, ёж, сова. Мышонок спасается благодаря мудрому материнскому наказу: «В кошки-мышки наша мать/ Не велела нам играть». Во второй «Сказке о глупом мышонке» каприз заглавного героя приводит к тому, что привередливые требования к исполнению колыбельной заканчиваются тем, что несчастная мышка-мать не нашла потом в кроватке своего малыша: голос кошки убаюкал бдительность мышонка. <…> … детская поэзия Р. Ханиновой в своем культурном универсуме подтверждает унификацию читательской адресации, равно обращенной как к взрослой, так и детской аудитории, в традициях калмыцкой литературы»28.

Продолжением лирики философского плана, несмотря на свое название, вводящее читателей поначалу в заблуждение, являются фрагменты цикла «Бабье лето». Пожалуй, только два стихотворения, посвященные нашему новому празднику – Дню Святого Валентина, настраивают читателя на лирический лад. Но в то же время поклонника творчества Ханиновой отсылают к раннему стихотворению «Февраль» из второй книги. В том «Феврале», также посвященному Дню влюбленных, игра слов со знаменитыми пастернаковскими «Февраль. Достать чернил и плакать…»29. Вместе с тем ряд стихотворений («После любви», «Слабых жалеть – гуманно», «”Все проходит” – вновь правит вечность») по форме и содержанию также перекликаются с афористическими четверостишиями предыдущего сборника. Небольшое первое стихотворение миницикла «После любви» построено на контаминации ахматовских («Я научилась просто, мудро жить…») и тютчевских («Мысль изреченная есть ложь») тезисов. В свою очередь эти афоризмы перекликается с буддийскими постулатами тщеты земной суетности и относительности познания. В стихотворении «Слабых жалеть – гуманно…» присутствует парадоксальный перифраз горьковского «Жалость унижает человека» и ницшеанских положений о сверхчеловеке и бездне. При многозначности понятий символа бездны для автора важным становится объединение оппозиции «нисхождения»/«восхождения» в объединение противоположностей: «Вершина и пропасть слились теперь воедино» («Так говорил Заратустра»). Этой лирической героине для возрождения/восхождения необходима бездна нисхождения, как точка отталкивания и притяжения, как мера вещей.

Цикл «Наследство», начатый в предыдущей книге поэтессы, получает продолжение: здесь семь поэтических переложений буддийских притч и по две стихотворных обработки японских преданий и сказок. Значимый, по мнению С.В. Шовадаевой, цикл «По мотивам буддийских притч» 1994 года включает 7 стихотворений. Открывает цикл знаковое стихотворение с метафорическим названием «Вкус жизни», в основе которого знаменитая притча о путнике, оказавшемся между тигром и пропастью. Выбрав из двух зол меньшее, вцепившись в виноградную лозу на краю пропасти, несчастный увидел наверху двух мышей, подгрызающих корни спасительницы. А еще ближе к нему – виноградную гроздь, которую и вкусил перед гибелью.

В инварианте притчи один преступник, застигнутый преследователями, спускался по лозе в колодец, где внизу его ждала змея, а наверху прибежавшие мыши грызли лозу. Когда он поднял голову, в рот ему упали капли меда из пчелиного улья. Забыв об опасности, он стал смаковать лакомство. В этой притче «один» означает одиночество человека, рождающегося в этом мире и затем умирающего. «Преследователи» и «ядовитая змея» – это тело, источник различных желаний. «Лоза в заброшенном колодце» значит жизнь человека. «Две мыши, белая и черная» – это время. Под каплями пчелиного меда подразумеваются наслаждения жизни («Учение Будды»).

Размышляя о скромном выборе, поэтесса в осмыслении человеческого бремени не дистанцируется от лирического героя («Не мне ли, путнику, не знать, что путь конечен, – он вне игр»), а солидаризируется с ним:


Да, можно руки вмиг разжать –

две мыши труд не обессудят.

Но как тогда, скажи, узнать

тот вкус, который жизнью будет?..

Эту концепцию автор разовьет позднее в поэме «Час речи»: «Но как живому без желаний?/ Как не любить? Не сострадать?/ Как жить без веры, обещаний? / Ни в чем надежды как не знать?»30.

Раиса Джамбинова, тонко отметив, что все авторы представляют собой художественные натуры, написала о книге «День влюбленных»: «…Этот поэтический сборник можно назвать божественным»31. О стихах же Риммы Ханиновой исследовательница пишет так: «У нее поэзия становится чувством, а не житейским событием. Этот уровень поэзии высок. <…> Даже небольшое ее стихотворение несет в себе определенную идею, неповторимый рисунок, поэтическую яркость, все в нем неповторимо. <…> Поэтический образ, создаваемый Р. Ханиновой, многогранен, метафоричен»32.

Во многом предвосхищая будущее, Р. Джамбинова отметила также то искусство, с которым Р. Ханинова объединяет свои произведения в поэтические циклы.33 С этим надо согласиться, но заметим, что стихи поэтессы и рождаются в виде циклов, объединяемые изначально связывающими их художественными образами и культурными символами. Более того, эти символы сами по себе образуют культурный гипертекст, который и придает поэзии Риммы Ханиновой особую эстетичность и философскую глубину. Некоторые примеры: «Кассандра», отсылающая к античности, к русской классике (В. Жуковский, О. Мандельштам, М. Цветаева), «Все проходит…» – к библии, «Все говорят: нет правды на земле…» – напоминание о А.П. Сумарокове и А.С. Пушкине, «Монах тибетский пред собой метет…», «Тибет» – буддийское отношение к окружающему миру; в будущем такие примеры умножатся. Хочется заметить: то, что сто лет назад было присуще целому литературному направлению, такому, как акмеизм или символизм, ныне своеобразно преломляется и в современной поэзии.

Валерий Пюрвеев в рецензии на сборник «День влюбленных», имея в виду интертекстуальность, прямо подчеркнул: «В стихах Риммы Ханиновой чувствуется в хорошем смысле влияние литературы. Есть эмоциональность, но нет прямых «излияний души». <…> Лирический текст апеллирует, помимо жизненного опыта, еще и к культурно-исторической памяти читателя. <…> Поэзия Риммы Ханиновой – ищущая, экспериментальная. <…> Ее стихи побуждают читателя постоянно расширять свой кругозор, дают пищу для работы ума»34. Тонкость передачи интонации чувств, нестандартность поэтического образа, философичность, наряду с яркой индивидуальностью творчества Р. Ханиновой отметил и другой рецензент этого сборника35. Нина Ипполитова выразилась метафорически, более осязаемо: «Ее творчество стоит особняком. Оно высится монолитной глыбой в окружении божеств буддийской древности»36.

Владимир Очир-Гаряев в своей оригинальной и без преувеличения талантливой рецензии на этот сборник отметил в применении к стихам нашей героини: «…Дело не во множестве охваченных тем, не в наборе стрел в «колчане», а в раздумчивости стихов Риммы Ханиновой, в их значимости и нужности»37. Он же первым из критиков поставил в заслугу поэтессе то, что она смогла в стихотворении «Обычай предков – сдержанность всех чувств…» в полемике с Александром Исаевичем Солженицыным, с его известной фразой из «Архипелага ГУЛАГ» («Калмыки не стояли, вымирали тоскливо»), показать особенности менталитета калмыцкого народа, понятные далеко не каждому из сторонних наблюдателей («Крик боли, горя не сорвется с уст…»): «Можно поблагодарить поэтессу за столь глубокое проникновение в сущность национального характера степного народа»38. С этим трудно не согласиться. Оценивая эстетику стихов Р. Ханиновой из сборника «День влюбленных», рецензент – кстати, профессиональный лингвист – констатирует: «Здесь нет проходных и откровенно слабых стихов. Стихи из различных циклов <…> способны удовлетворить эстетические вкусы самого привередливого читателя»39.

Мария Петрова заметила, что правомерно сравнивать формы стихотворений «Калмыцкий язык» и «Калмыцкий праздник» с образцами жанров калмыцкого фольклора – магталами и йорялами40. На самом деле все гораздо сложнее, и ассоциативные связи, возникающие при чтении стихов Риммы Ханиновой, не исчерпываются стихами.

За тем широким обращением к пейзажу и его деталям в лирике Риммы Ханиновой, которое отметила М. Петрова41, стоит более сложная культурная константа. Такие стихи сродни восточной живописи, которая изображает природный объект вне фона, без второго плана и без перспективы, что позволяет воспринимающему предельно сконцентрировать внимание на изображаемом предмете и его образной парадигме в системе культуры. Верно, что тема поэта и поэзии становится одной из ключевых в творчестве Риммы Ханиновой42, и, вероятно, эта тема еще найдет свое продолжение.

После явного, заметного успеха, который пришелся на лирическую поэзию Риммы Ханиновой, поэтесса неожиданно обращается к новым сферам творчества: во-первых, к жанру поэмы, во-вторых, к образцам сказочного фольклора калмыков. Впрочем, слово «неожиданно» тут надо брать в кавычки: совершенно ясно, что ее подводили к этому несколько разных путей. Это внимание к творчеству Михаила Хонинова, побудившее обратиться к переводу на русский язык его поэм «Сказание о калмычке»43 и «Почему у совы нет ноздрей», написанных на сюжеты калмыцких сказок. В самом деле, в наше время, когда переводчики не стоят в очереди за работой над произведениями национальных авторов, трудно было вообще ожидать появления добротных переводов этих поэм М. Хонинова. Дочь взялась за работу над поэмами отца, и в итоге выиграли все: читатели получили новые переводы, а поэтесса обогатила свою творческую практику работой над масштабными эпическими произведениями, имеющими фольклорную основу.

Вслед за поэтическими переводами сочинений М. Хонинова не заставили себя долго ждать собственные работы поэтессы в этом жанре – поэмы «Все движет Женщина-Любовь» (1998) и «Солнечный Лев» (1999), впервые опубликованные в журнале «Теегин герл» в 1999-2002 годах и позднее включенные в книгу «Час речи», вышедшую в Элисте осенью 2002 года.

Впрочем, несколько ранее этих поэм увидела свет еще одна – «Формула судьбы» (2001). Поэма необычна сразу в двух отношениях: она восточная (персидская) и «шахматная» (в основе сказка «Игра в шахматы»). В этой поэме впервые явственно обозначилось то, что было характерно для всех восточных или исторических стихов Риммы – их культурный универсализм: поэт обращается не просто к Востоку, а к каким-то знаковым, культовым явлениям духовной культуры Востока, к тому, что Восток дал всему миру. Вот почему вся поэзия Риммы Ханиновой последних лет буквально пронизана не только поэтическими образами Востока, среди которых немало традиционного для калмыцкой культуры, но и разнообразными культурными символами. Нельзя не увидеть тут и другого – того, насколько сложным оказывается гроссмейстерски выстроенное пространство этой поэмы; композиция с множеством героев повторена в наборе шахматных фигур, а в финале поэмы ее героиня Айша умирает за шахматной доской: мир живущих людей и мир неживых фигур сливаются воедино. Кроме того, необходимо отметить, что с этого произведения в творчество Р. Ханиновой входит и собственно исламская тема: религия, философия, особо актуальная в наши дни. Здесь также много реминисценций: поэзия Виктора Гюго, Джорджа Гордона Байрона, суры Корана, изречения Тамерлана, извлечения из средневековых трактатов, арабские пословицы. В результате поэма далеко отстоит, как и поэма «Час речи», от своего литературного источника. Наконец, тут и своеобразная стилизация: жанр месневи, то есть восточная поэма большого объема, написанная двустишиями – бейтами. Поэма «Формула судьбы» оказалась настолько непростой, что критики, всегда внимательные к новинкам поэзии Риммы Ханиновой, кажется, сочли за благо устраниться от ее обсуждения44. Летом 2004 года появилась первая статья Ильи Ничипорова, в которой московский литературовед отметил философичность поэмы: «Тщательно прописанный «местный» колорит, передавая ауру далекой эпохи Древнего Востока, сопряжен в художественной логике произведения с постановкой экзистенциальных проблем, которые обращены к извечным закономерностям бытия личности в историческом пространстве»45. Перспективу изучения «Формулы судьбы» И. Ничипоров увидел также в том, что «простота и прозрачность языка поэмы «Формула судьбы» соединяется с подробной психологической детализацией, взаимодействием авторского слова с речью персонажей, со словом древней народной мудрости», а это «открывает в произведении широчайшие горизонты художественных обобщений»46.

Знатоки творчества Михаила Хонинова и Риммы Ханиновой назвали новую книгу «Час речи» экспериментом,47 и не будет преувеличением признать, что этот эксперимент удался. Прежние литературные обработки фольклора во многих национальных республиках России выпадают из обоймы или явно воспринимаются как литературное «retro», независимо от конечного результата. Смысл удачи Риммы Ханиновой здесь заключен не только в том, что и «Джангар», и другие образцы традиционного фольклора играют особую роль в культуре калмыков; они в бытовании воспринимаются не как архаика, а как живое явление культуры – соответственно в этом контексте иначе воспринимаются и произведения на основе фольклорных произведений, причем в равной мере как написанные по-калмыцки, так и по-русски или переведенные на русский язык. Как верно было замечено Владимиром Колчановым, «мифопоэтический путь, избранный в последнее время поэтом, таит в себе большие художественные перспективы»48 потому, что это не повторение пройденного, а попытка современного переосмысления мифопоэтических координат.

Что касается книги «Час речи», то она стала воплощением оригинального художественного замысла. Это не просто сборник стихов и поэм двух поэтов и это не соавторство – это сложный и многомерный диалог49. Об этом сказала сама Римма Ханинова в беседе по поводу новой книги50. Это не только вербальный диалог, выраженный в поэтическом слове двух авторов и обращениях поэтессы к признанному мастеру, это глубокий по содержанию диалог поэтических мировоззрений с неизбежными контрастами их во времени, идеологии, языке, стиле, форме и других атрибутах поэтического ремесла. И, тем не менее, диалог, в котором два автора – отец и дочь, но с разными формально фамилиями обнаруживают множество точек соприкосновения и тем для художественного воплощения51.

Произведения Риммы Ханиновой в книге «Час речи» – это уже знакомые читателям девять стихотворений, так или иначе перекликающихся со стихами М. Хонинова, и три поэмы «Час речи», «Все движет Женщина-Любовь», «Солнечный Лев», написанные по мотивам калмыцкого фольклора и, кажется, пробужденные к жизни отцовскими поэмами. Как отмечено в примечаниях, все поэмы имеют фольклорные источники в виде калмыцких сказок, легенд, преданий. По словам академика Г.Н. Волкова, развернутые примечания – это еще одна книга в этой книге52.

Однако поэма «Час речи» заметно отличается от двух других поэм на фольклорные сюжеты53. Сам текст напоминает буддийский литературный нарратив, авторски усиленный обращением к классической буддийской философии и религии, в отличие от оригинала (калмыцкая народная сказка «Четыре капли»), а также цитацией Нобелевской лекции Далай-ламы XIV. Эта поэма по-своему продолжает цикл стихов по буддийским мотивам, связанных единой темой и единым стилистическим решением, той формой, которую в совершенстве освоила поэтесса и которой широко пользуется в новых произведениях. Как представляется И. Ничипорову, «главная художественная задача здесь – извлечь из древней мифологии лирико-философский «ресурс», соотнесенный с надвременными закономерностями личностного существования, с миром индивидуальных авторских интуиций. На протяжении всей поэмы первостепенным остается для Р. Ханиновой контрапункт земного и вечного, тревожной человеческой экзистенции и бесстрастного существования «небожителей» «по ту сторону» мироздания…»54. По мнению Владимира Колчанова, в поэме «Час речи» есть аллюзии, контаминации разного рода (эпитафия «Младенцу» А. Пушкина, космическая лирика Ф. Тютчева, метафизическая (библейская) лирика И. Бродского) в национальных космологических координатах эпоса «Джангар», экзотического с точки зрения европейца55. Б. Бюрчиев увидел главное в том, что «сегодня поэт движется <…> в направлении: вначале было Слово, затем Дело – четыре капли вылиты на Землю; Хормуста в своих наставлениях озвучивает основную идею произведения: «И мысль – парадокс со-мнений – / всему свой смысл придает»56.

В поэмах «Все движет Женщина-Любовь» и «Солнечный Лев» можно видеть традиционные и оригинальные элементы57. С одной стороны, это рамочная структура зачина и концовок, общие места, прием ретардации, включение разных фольклорных жанров, в частности малых афористических жанров, изобразительно-выразительные средства. С другой – иная метрика, воспроизводящая сказовую форму, использование смены метра (но с той же смежной рифмовкой, какая была характерна для перевода поэм М. Хонинова) внутри поэмы для содержательного и строго формального выделения текста в тексте (вставные сказки, легенды и т.д.). Все поэмы, включенные в книгу, объединяет тема историко-культурной преемственности58, которая дарит новую жизнь фольклорным произведениям, в особенности таким масштабным по смыслу, как калмыцкие сказки, составившие основу поэм М. Хонинова и Р. Ханиновой. «Редкий в мировой классификации сказок сюжет о безручке в калмыцком варианте имеет буддийскую направленность, – пишет Э.М. Ханинова. – Детеныш обезьяны молитвой отшельника превратился в прекрасную девушку: драматические коллизии ее судьбы определили несоблюдение нравственных законов жизни людьми, пренебрегшими десятью добродетелями буддийской этики и потому отдавшимся во власть десяти недобрым деяниям тела, ума и речи»59.

Серьезная, основательная, подлинно филологическая работа Риммы Ханиновой над поэмами не смогла отвлечь ее от любимой лирики. Более того, в этой лирике зазвучали некие новые ноты, она стала сложнее и богаче. Цикл стихов Риммы Ханиновой «В тени Конфуция»60 – это тридцать пять стихотворений, в которых представлен и опыт работы автора над жанром поэтического цикла, и над афористической поэзией, и над формой разговора двух действующих лиц, чему способствовала работа над поэмами, которые изобилуют разнообразными диалогами.

В цикле «В тени Конфуция» весьма выразительно проявилось осмысление восточной, в частности, китайской философии на фоне неотъемлемой от нее восточной поэзии. «Прозрения древнего китайского мыслителя о бытии человека в их обращенности как к временному, так и вечному нашли в этом цикле созвучие и с внутренним миром поэта, и с современным мироощущением в целом»61. Сама поэтесса признавалась: «Мне, как восточному человеку, получившему европейское образование, любопытно вернуться к истокам, духовным сокровищам Востока»62. Однако к этому поэтесса подошла с солидным активом, в том числе с реалистическим осмыслением места буддизма в культуре, литературе и духовной жизни современных калмыков, которое было представлено в цикле «Буддийский пантеон», а это означает, что и автор, и читатели были подготовлены к новому, более философичному погружению в духовный мир Востока.

Яркая, образная и по-восточному эмблематичная экспозиция этого цикла:


Что ищем мы в заветах мудреца?

Безмолвия в речах?

Иль путь в молчании? Ведь путь творца

Не выразить в словах?


Китайское понимание мудрости в том, что мудрее всего тот, кто умеет прятать свою мудрость, не выставляя напоказ. Конфуций полагал, что соразмерность речи и смысла определяется уравновешиванием сказанного с невысказанным, неизреченным.

В цикле «В тени Конфуция» мы находим аксиологические аксиомы вечной классики:

И нет пророка никогда в родном пределе:

Чужбина – вот его удел и тяжкий жребий.

Нет приложения уму в полезном деле,

Лишь проповедовать тому, кто в том потребен.


По мнению Конфуция, по-настоящему ошибается тот, кто не исправляет своих прошлых ошибок. Эта сентенция представлена в цикле развернутой метафорой, уравнивающей ошибки детства и упрямые заблуждения старости в перспективе жизненного пути:


Все спотыкаются в ходьбе:

Ребенок и старик.

Но хром, пожалуй, тот в уме,

Кто исправляться не привык.


Наконец, по-китайски истина не рождается в споре. Извечное противостояние Востока – Запада дано далеко не риторическим вопросом:


Где истина, скажите, рождена?

На Западе той родиной был спор.

А на Востоке мыслят до сих пор,

Что спор рождает лишь раздор.


Здесь редкий для этого цикла случай прямого авторского вторжения; впрочем, само по себе это подразумевается уже названием, в котором вектор прочтения и осмысления конфуцианства: с исчезновением вещи не исчезает, считали китайцы, ее тень – память прошлого.

Новый цикл стихотворений Риммы Ханиновой «Древние метаморфозы»63 появился во фрагментах весной 2002 года. Как нетрудно заметить по времени появления стихотворений из этого цикла в печати, он создавался почти одновременно с очень сложным по форме и особенно по содержанию циклом «В тени Конфуция»64. Такая универсальность – стремление и умение Риммы Ханиновой сосуществовать с историей разных времен, разных стран и разных народов – просто поражает. Хочется сказать: «Этого не может быть!» Но это – Римма Ханинова в еще одной поэтической ипостаси, с безупречным знанием исторической эстетики и изящным художественным вкусом.

Римма признает: «…истинный поэт – универсал. Он и художник, и музыкант, и архитектор в своих произведениях, добиваясь живописности, музыкальности, стройности»65. Здесь тонко отмечена такая особенность ее стихов, как синтез культур и искусств – тот синтез, который поэтесса открыла сама для себя сначала как творческая личность, а затем как филолог, профессионально внимательный и требовательный к собственному творчеству.

В предисловии к этому циклу поэтесса так объясняет свой замысел: «Цикл стихотворений «Древние метаморфозы» – это стремление осмыслить некоторые мифы и легенды народов мира в аспекте идейно-художественной преемственности, в преломлении сознания нашего современника, в метафизической взаимосвязи мира, человека и природы»66. Согласно Е.В. Асмоловой, «поэтический цикл Риммы Ханиновой «Древние метаморфозы» вместил в себя не только и не столько восточную притчевую традицию, но и отразил, на наш взгляд, тяготение к притчевости современного художественного сознания»67.

Небольшой цикл «Древние метаморфозы» необыкновенно разнообразен по своему содержанию, его хронотоп – евразийская цивилизация на протяжении ее многовековой истории. Здесь китайское предание («Шелковое покрывало»), древнегреческая («Дни Алкиона», «Цветок солнца»), скандинавская («Прут омелы»), германская («Сторож у дороги») мифология, калмыцкая («Лотос»), буддийская («Чайный куст»), арабская («Сердце оливы») легенды. Приведем одно из стихотворений этого цикла, которое, кажется, наиболее тесно связано со всем предыдущим творчеством Риммы Ханиновой, – «Чайный куст»:


Есть тайны неразгаданных секретов.

Есть тайны – всем открыты они вновь –

как следствие нарушенных обетов,

буквально будоражащие кровь…


Заснул монах буддийский Бодхидхарма,

молитве вняв, увы, не до конца…

Определил себе, проснувшись, карму:

отсек он веки, чтобы никогда

глаза не смели больше закрываться –

гнев слабости помог повиноваться…


А веки проросли в земле кустами,

дав вечным листьям силу волшебства,

и в том напитке – знаменитом чае

с тех пор черпают бодрость естества.


Порой от слабости рождается вдруг сила,

достойному прощение даря,

в перерождении своем неутолимо

являя мудрость сущего всегда.


Здесь есть все, что так характерно для творчества поэтессы, как раннего, так и современного: буддийский мотив, обращение к легендарному сюжету, философские обобщения, открывающие стихотворение и завершающие его, яркий образец синтеза человека и природы, осложненный напряженной драматургией сюжета. Время в этом стихотворении амбивалентно: как бы останавливается – для того, чтобы за ним могли наблюдать автор и его читатели, и движется в тот же момент, сопрягая мгновение в вечности и вечность в мгновении. Более близко этому поэтическому мироощущению раннее четверостишие: «Жизнь – только вспышка во Вселенной,/ гром средь ясного, белого дня./ Но и в этом мгновенном отрезке/ слепок Вечности, отблеск огня».

«Древние метаморфозы» Р. Ханиновой явились оригинальным творческим актом поэтического преображения древней мифологии, которое высветило глубокую философичность Риммы Ханиновой-лирика, широчайшие культурфилософские горизонты ее художественной мысли»68, – считает И. Ничипоров.

Не стал исключением и цикл «Ключи разума», ибо «заинтересованное творческое проникновение в недра национального культурного наследия является одной из главных особенностей поэтического мира Риммы Ханиновой. Источником для ее нового большого стихотворного цикла (2004 г.) стал памятник древней монгольской литературы «Оюн Тулкур» («Ключ разума»), написанный в жанре сургал (краткое афористичное изречение с дидактической направленностью) и уже в XVII в. получивший дальнейшую динамику в калмыцкой письменности.

Внутренний мир поэта предстал в цикле в сопряженности с вековым народным опытом: ведь, как отметил исследователь А.В. Бадмаев, сургал как раз и был изначально ориентирован на отражение многообразных реалий повседневной бытовой и общественной жизни. В авторском предисловии к циклу Р. Ханинова точно определила угол своего художнического зрения на исходный литературный материал как «выборочное чтение с элементами соразмышления и сопереживания», продиктованное стремлением «приблизить древнюю назидательность предков к современному читателю», а через это – «пробудить интерес к вечным ценностям человеческого бытия». <…>

Созданный в русле восточной поэтической традиции новый цикл Р. Ханиновой несомненно дал этой традиции «второе дыхание» в современном культурном контексте, – отметил заслугу автора И. Ничипоров. – В соединении возвышенного стиля и простых разговорных обращений, благодаря «ключам» философских раздумий, антитез, образных параллелей, насыщенных эмоциональной силой авторского «сопереживания», подчас локально направленная дидактика древнемонгольского памятника приоткрыла потаенные глубины своего общечеловеческого смысла»69. Личность поэта притягательна своей харизматической природой, и это определяет круг общения автора, в том числе и творческий диалог. Среди посвящений Римме Ханиновой есть и стихотворения классика-современника Евгения Евтушенко. В одном из своих посвящений знаменитый русский поэт продолжил пушкинскую традицию послания калмычке, шутливо заметив: «Только вы меня чуть окалмычьте…»70. Автор другого посвящения попытался резюмировать творческий портрет:


Не баранину и не конину вам

Приготовит калмычка Ханинова,

У нее в меню – Сибирь, широкие поля,

Будда, Бродский и отцовская маля71.


Новая работа Риммы Ханиновой, осуществленная в творческом сотрудничестве с московским литературоведом Ильей Ничипоровым, настолько необычна, что она не может не привлечь к себе внимания. И дело не только в том, что в книге представлены новые стихи и поэма Риммы Ханиновой, которые ранее публиковались в периодической печати и не ложились на читательский стол в книжном переплете, – дело в том, что поэт и литературовед-эссеист нашли и использовали принципиально новую форму преподнесения художественного материала читателям и знатокам литературы. Все привыкли к тому, что в литературных журналах, и толстых, и тонких, поэзия соседствует с критикой. Но в журнальной практике обычно критические статьи и комментирующие эссе появляются после стихотворных подборок, в следующих книжках журнала, и читатель эссе или забывает уже прочитанные стихи, или снова берет номер журнала с книжной полки, чтобы освежить в памяти поэтические строки. Новая книга обеспечивает цельность восприятия поэтического текста вместе с мыслями и эмоциями комментатора-эссеиста, призывая читателя сосредоточиться на глубине смысла и красоте формы поэтического и прозаического повествования.

В новой книге, о которой идет речь, – она называется «На перекрестках Софии и Веры…» (Элиста, 2005) – стихи, поэмы Риммы Ханиновой и эссе Ильи Ничипорова помещены рядом и чередуются друг с другом. В книге семь поэтических блоков. Это цикл стихов «А жизнь, как тишина осенняя, подробна…» (посвящен Б. Пастернаку), известная поэма «Час речи», цикл стихов «От всего человека вам остается…» (посвящен памяти И. Бродского), за которыми следуют еще два поэтических цикла «В тени Конфуция» и «Древние метаморфозы», поэма «Формула судьбы», завершает книгу поэтический цикл «Ключи разума». Каждый цикл стихов и каждая поэма Риммы Ханиновой заканчиваются послесловием – размышлениями Ильи Ничипорова. Его эссе – так он называет свои тексты, вошедшие в эту оригинально задуманную книгу, – сочетают в себе слова критика, построения эссеиста, для которого важны эстетика поэтического и риторического слова и мысли исследователя литературы новейшего времени.

Если говорить о поэтической составляющей книги, то во всех ее разделах Римма Ханинова как художник верна себе и своим темам, которые знакомы ее читателям. Здесь и обращения к стихам и к памяти русских поэтов, ставших символами двух половин минувшего ХХ века – Бориса Пастернака и Иосифа Бродского, двух лауреатов Нобелевской премии, оцененных во всем мире, кроме Родины; эти стихотворные циклы поэтессы пронизаны образами и реминисценциями ее великих предшественников и выдержаны в стиле их узнаваемых произведений: это поздний Пастернак, строго индивидуальный и ни на кого не похожий в русской поэзии, и поздний Бродский, неведомыми путями поэзии приходящий к универсализму гетевского масштаба. Здесь и цикл «В тени Конфуция», сочетающий в себе мудрость философских сочинений и буддийских притч с изысканностью поэтической формы китайской стихотворной культуры. Стихи из этого цикла проникнуты конфуцианскими идеями настолько, что их и в самом деле можно принять за переводы из антологии средневековой китайской поэзии. За ним в книге следует цикл «Древние метаморфозы», представляющий читателю не только средневековый Восток, так любимый поэтессой, но и античность, запад в исторической перспективе, и многое другое. И этот цикл стихов антологичен: он несколько напоминает собрание поэтических переводов из разных эпох и стран. И еще одна тонкая мастерская стилизация Риммы Ханиновой на восточные темы – это цикл поэтических миниатюр «Ключи разума», написанный по мотивам монгольской дидактической книги «Оюн тулкур».

Жанр поэмы, как известно, нынче мало популярен по разным причинам. Тем не менее, вслед за книгой стихов и поэм М. Хонинова и Р. Ханиновой «Час речи» (Элиста, 2002), в новый проект автором вновь включены две поэмы, написанные в недавние годы, – философская поэма «Час речи» и поэма с символическими смыслами «Формула судьбы», ставящая рядом жизнь человека и шахматные фигуры, разыгрывающие свою партию.

Читатель, взявший в руки книгу Риммы Ханиновой и Ильи Ничипорова, таким образом, сможет познакомиться не только с новыми образцами творчества поэтессы, но и с прозаическими по форме, поэтическими по содержанию эссе критика-исследователя, который побуждает читающего поразмышлять вместе с ним о вечных образах, о памяти ушедших поэтов и их наследстве, о глубине философской мысли Конфуция, об универсальности и разнообразии культур средневекового Запада и Востока, о глубине ассоциаций и смысловых связей, которые можно найти в поэме персидского стиля. Эссе Ильи Ничипорова создают тот эффектный театральный фон, на котором поэзия Риммы Ханиновой приобретает новую красочность и новое звучание для своих почитателей. Читатели новой книги имеют редкую возможность: они не только читают то, что написано поэтом, но и могут тут же получить увлекательное и прозрачно-внятное объяснение, как с точки зрения литературной формы и исторической перспективы подан поэтом тот или иной сюжет или образ, каковы их разнообразные историко-культурные связи и художественные истоки. К сложному западно-восточному поэтическому диалогизму Риммы Ханиновой добавляется чисто по-западному сдержанный и объективный, фиксирующий и констатирующий дискурс ученого-гуманитария московской университетской школы.

Можно сказать откровенно: новая книга стихов и поэм Риммы Ханиновой полностью опровергает рассуждения о том, что с российской поэзией происходит что-то неадекватное – современная поэзия в ее лучших образцах остается верной традициям и обогащается новыми образами и сюжетами. Жива в России и традиция беллетризованной критики – об этом свидетельствуют отточенные до совершенства эссе молодого ученого Ильи Ничипорова. Как замысел книги, так и ее исполнение следует считать необыкновенно удачными.

Соавтор книги оценил результаты совместного труда: «Данный проект вполне оправдал мои ожидания. Для меня, как для филолога-русиста, обращение к инонациональному материалу было новым и вместе с тем весьма и весьма полезным в плане расширения научного кругозора. Ведь зачастую именно в исследовании диалога культур рождается более глубокое понимание каждой из этих культур, ее традиций, специфики образного языка. Сегодня компаративистика вообще все определеннее осваивает новые сферы в научном литературоведении. Надеюсь, что предложенный в этой работе диалог поэта и критика окажется открытым для продолжения со стороны читательской аудитории»72.

Ольге Шильниковой «показался интересным общий жанр книги. С точки зрения теории критики надо бы его осмыслить, как следует: что этот новый контекст дает и стихам, и литературной аналитике. Возникает ли новый дискурс? И если да, то в чем его преимущества? Ведь существует устойчивое мнение, что стихи не надо комментировать» 73. Определяя впечатление от знакомства с поэзией Р. Ханиновой в новом проекте, О. Шильникова писала: «Открыла наугад. И, по счастью, сразу попала на «Шахматную поэму». По счастью, потому что, как мне кажется, именно она позволила мне сразу войти внутрь вашего поэтического мира с его ощутимым своеобразием и каким-то особым, завораживающим ритмическим «рисунком». Последнее беру в кавычки, так как это по сути своей не имеет отношения к стихотворному размеру, а какими-то глубинными нитями связано с национальной ментальностью в ее непостижимом для рационального объяснения и даже простого интеллектуального понимания варианте.

Это как у М. Хайдеггера, когда за художественным творением, поверх его, над языком, за простыми словами вос-создается, вос-ставляется, воспроизводится нечто большее, чем тривиально понимаемые действительность или внутренний мир автора. Искусство – это «исток совершительно-исторического здесьбытия народа». Значит, для лирика, особенно для лирика, это способ сказать истину и о себе, и о народе, и обо всех нас. И, как мне представляется, эта истина выговаривается в Ваших стихах несомненно. Думается, их хорошо было бы читать вслух… Таково первое впечатление»74.

В первой рецензии Анатолия Савинова «До зыбкого луча» на новую книгу отмечена взаимосвязь поэта и филолога: «В стихах мы видим Ханинову-исследователя. Она, словно в собственном саду, гуляет по истории литературы, где каждый кустик знаком ей от корней до верхушек»75. Сетования рецензента на то, что «Ханинова, несомненно, поэт, но, к сожалению, застегнутый на все пуговицы», что «в стихах ее много «он» или «она» и чрезвычайно мало «я», не представляются серьезными из-за непонимания специфики дефиниций выражения авторского «я», лирического героя, субъектно-объектных и субъектно-субъектных отношений в литературе. Творческий подход к пониманию оригинального проекта ощутим в рецензии Бадмы Бюрчиева «Из звука слова «люблю», в которой осуществлена «прогулка» по городу поэта вместе с критиком в целях изучения топонимики новейшей калмыцкой поэзии. «Узкие улочки напомнили Бродскому «звук слова «люблю». Ханинова развертывает перед читателем свою топонимическую карту страны Поэзии, маршруты которой петляют по переулкам «Потери», «Утраты», открывают проспекты «Надежды», сворачивают к бульварам «Прощения» и непременно приводят вас на перекрестки «Софии» и «Веры»76, – подытоживает рецензент.

Вне стихов, отвечая на анкету, Римма пишет: «Конструктивное мышление – отличительная черта нового времени и нового поколения»77. В равной мере конструктивное мышление в жизни и в творчестве присуще и самой поэтессе. Форма стихов Риммы Ханиновой претерпела ряд изменений. Римма никогда не была строго академичным поэтом. Ей не чуждо и разнообразие метрических форм. Новые стихи – новая форма: тонкие стилизации в духе восточной поэзии с европеизированно-освобожденной формой в цикле «В тени Конфуция», европейский модернистский стих в «Древних метаморфозах». И понятно, что эпический стих поэм с фольклорными сюжетами будет более свободным, нежели классический стих лирики. Это стих больших форм, а если он еще и связан с эпическим фольклором, то он и будет близок к фольклорному стиху. Такое многообразие форм показывает: в поэтической технике Римма Ханинова раскрепощена, идет, не боясь ошибок, на эксперимент, а это всегда залог движения и роста. «Любое ее поэтическое высказывание организовано формой, глубоко закрепленной в поэтической традиции: метром, ритмом, типом строфы, мотивами и т. д. или же сознательно подчеркнутым отказом от подобных ограничений, – благодаря чему каждое стихотворение Ханиновой приобретает статус поэтической речи»78, – убежден Александр Фокин.

В начале 1990-х годов, когда не было еще нашей неуравновешенной определенности, Римма процитировала близкую ей мысль поэта: «Поэзия – это ответ на дисгармонию жизни»79. В этом есть резон – возвышенная поэзия, как сферическое зеркало, будет гармонизировать искаженность каких-то черт реальности, и поэзия Риммы Ханиновой, бесспорно, обладает этим свойством. Светлана Воробьева так сформулировала свое понимание художественной картины мира Р. Ханиновой: «Три основных составляющих поэтического сознания Риммы Ханиновой определяют особенности ее мирочувствования: мощная народная поэтическая традиция, филологический ракурс в восприятии текста и сугубая неповторимость жизненного опыта, обусловившие яркий индивидуализм, который не только в умении «быть не как все», но и в законном праве на это»80.

Свидетельством расширенного читательского внимания к творчеству Риммы Ханиновой можно считать и переводы ее лирики на английский язык. «Как известно, перевести можно все что угодно: любые стихи, любую прозу. Другие вопросы – зачем переводить те или иные произведения, будут ли нужны они тем, кто станет читать их на другом языке, соответствует ли зазвучавший по-новому текст представлениям о поэзии и литературным вкусам новых читателей. За 70 лет двадцатого века написана уйма стихов на языках народов России, да и по-русски еще больше – а зачем нужно все это по-английски или по-французски в начале XXI века? Наверное, все-таки нужны, ведь без переводов невозможно понять литературу народов и стран. И тем дороже становятся достойные образцы, не теряющие художественной ценности с течением времени, тем интереснее работа, тем значимее результат.

Литературный перевод как вид деятельности вызывает множество самых разных эмоций у самого переводчика – у того, кто внимательно вглядывается в чужой текст и видит этот текст в иной языковой оболочке. Глаз переводчика пронизывает текст, подобно невидимым лучам, и то, что он видит в тексте, нередко так же далеко от эстетики, как далеки от нее рентгеновские снимки. Разница между читателем и переводчиком состоит в том, что если читатель имеет право сказать «Не нравится», переводчик скажет «Не пойдет!».

Но работа над литературным переводом чрезвычайно увлекательна тем, что полна искушений. Одно из них – выбирать авторов по своему вкусу. Можно заняться переводом почти не известных авторов и любоваться новизной, можно переводить программные вещи классиков и пуститься в состязание с мастерами. Можно отказать себе в переводе одиозных личностей от литературы, «жирных» из махрового соцреализма и застойного времени, современных бездарностей и графоманов – и такой отказ адресуется не только себе самому, но и авторам, и их литературной обслуге: это очень действенно, в особенности сейчас, когда за переводы национальной литературы браться почти некому… Но хватит о грустном.

Римма Ханинова – поэт, отличающийся в своем творчестве поразительным художественным универсализмом, традиции которого, как казалось, должны были уйти в Лету вместе с последними представителями серебряного века. Влюбленная в Восток, который, как казалось, давно должен остаться в далеком прошлом литературы вместе с Гете, Байроном, Готье, Жераром де Нервалем, Киплингом… Нечто более чем необычное в нашем теперешнем повседневном литературном континууме, увы, не блещущем ни дарованиями, ни эрудицией. Одна серьезная проблема: Римма Ханинова как поэт по-прежнему верна рифмованной силлабо-тонике. Конечно, классические метры и строфы поддаются воспроизведению в английском переводе, но они в наше время звучат чуждо для иноземца: в современной европейской и американской поэзии модерна и постмодерна приоритет отдан верлибру – изобретению французских реформаторов стиха, прижившееся во всех европейских литературах и давшее изящные образцы даже на нашей отечественной черноземной почве. Эта стихотворная форма настолько изменила поэтическую эстетику, что новые переводы русской классической поэзии на английский язык уже также делаются в технике верлибра. Исходя из этого читатели должны понять, что перевод поэтических произведений в освобожденной европейской стихотворной форме – это не отсутствие мастерства и не утрата грани между подстрочником и переводом, а даже наоборот – поиски единственного выбора из множества вариантов, которые может вместить в себя свободный стих. Ведь и мастерство перевода заключается не в простом умении подобрать эквивалент для слова или фразы, а в возможности сделать выбор из нескольких вариантов, возможно, даже из десятков вариантов передачи одного и того же смысла, в возможности создать в переводимом тексте новую эстетическую систему, внести в него то, что сделает его более привлекательным или знакомым для иноязычного читателя.

Еще одно рассуждение в тему – современная англоязычная поэзия в какой-то степени испытала влияние классической китайской и японской поэзии с их миниатюрными формами, структура которых почти неуловима для слуха, привычного к европейским ритмам и рифмам.

В этом отношении цикл Риммы Ханиновой «В тени Конфуция» явился настоящим подарком для переводчика. <…> Впереди – большие перспективы»81. «Перевод Алексея Бурыкина – творческий, – считает Валентина Ситник, – поливариантный, предлагающий диалог: автор – переводчик, автор – читатель, переводчик – читатель»82.

Русский язык выступил посредником между Востоком и Западом для американского автора новых переводов ханиновской лирики. «Карлтон Коупланд, – по убеждению В. Ситник, – показал себя не просто переводчиком, а переводчиком-поэтом. Он умело владеет богатством английского языка, и его перевод наполняет новыми интонационными красками уже знакомый русскоязычному читателю поэтический текст. Благодаря таким поэтическим опытам происходит взаимообогащение и сближение культур. Английские переводы калмыцкого поэта, пишущего на русском языке, познавательны для исследователей в области межкультурной коммуникации и теории и практики перевода»83.

В одной из бесед Римма Ханинова говорила: «Я думаю, что вообще люди не выбирают время, в которое они живут»84. Еще в одном интервью она прямо цитирует строки петербургского поэта Александра Кушнера85. В другой беседе она, оглядываясь на прожитое и сделанное, а также реагируя на динамику времени, утверждает: «У меня есть что оставить: книги, сын»86. Впрочем, здесь, видимо, есть доля женского лукавства – подводить итоги поэтессе определенно рано. Она находится в середине своего творческого пути. По тому, что мы видим и читаем, это путь вперед и вверх. Пройденная часть пути была более чем непростой. Этот путь – обретение собственной идентичности, куда входит и осознанный выбор языка творчества, и становление индивидуального авторского стиля, и философское осмысление самых разных сфер культуры и бытия.

Можно согласиться со справедливым утверждением А. Фокина: «Каждое слово этого поэта – это реплика диалога, заключающая в себе смысловой избыток, тайну и, не побоимся сказать словами великого Гете, «иррациональный остаток». В этом, с одной стороны, видятся истоки читательской востребованности и популярности поэзии Р. Ханиновой, а с другой – причины необходимости перевода ее образных смыслов на необразный, дискурсивный язык, то есть филологического осмысления «целомудренной бездны» ее стиха, но не ради критики-оценки, а ради критики-понимания»87.

В одном из интервью Р. Ханинова заключила: «Игорь Сухих, анализируя один из набоковских романов, обратил в нем внимание на киргизскую сказку, в которой маленький мешочек оказывается бездонным, символизируя ненасытный «человеческий глаз, хотящий вместить все на свете»… Наверное, это формула жизни и творчества, в итоге – судьбы»88.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25

Похожие:

Отдел национально-краеведческой литературы Римма Михайловна Ханинова Биобиблиографический указатель iconБиобиблиографический указатель Ставрополь, 2009
В его стихах краса земли : биобиблиографический указатель / Муниципальное учреждение Ставропольская централизованная библиотечная...

Отдел национально-краеведческой литературы Римма Михайловна Ханинова Биобиблиографический указатель iconСправочно-библиографический отдел
Турьянский Александр Владимирович: биобиблиографический указатель трудов / сост. А. Ф. Дорофеев, Л. И. Гетьман, Л. С. Петроченко....

Отдел национально-краеведческой литературы Римма Михайловна Ханинова Биобиблиографический указатель iconРеспублики Калмыкия Национальная библиотека им. А. М. Амур-Санана Отдел национально-краеведческой литературы к 100-летию со дня рождения
Баатр Басангов: биобиблиогр указ. / сост.: Э. Г. Валетова, М. Н. Баранкеева, В. В. Сангаджиева, Д. А. Алексеева, М. М. Горяева; комп...

Отдел национально-краеведческой литературы Римма Михайловна Ханинова Биобиблиографический указатель icon«Челябинская областная детская библиотека им. В. Маяковского» Информационно-библиографический отдел
Деды-природоведы. Юбилеи ученых и писателей родной природы почитателей: биобиблиографический указатель / сост. Е. Е. Смотрова; ред....

Отдел национально-краеведческой литературы Римма Михайловна Ханинова Биобиблиографический указатель iconУказатель литературы
Молодежь России XXI века выбирает гармонию жизни [Текст] : аннотированный библиографический указатель литературы / гук «цбс n2 «Измайлово»;...

Отдел национально-краеведческой литературы Римма Михайловна Ханинова Биобиблиографический указатель iconБиобиблиографический указатель к 80-летию со дня рождения
Майногашева Валентина Евгеньевна: биобиблио­графический указатель (к 80-летию со дня рожде­ния) / ргниу «Хакасский научно-исследователь­ский...

Отдел национально-краеведческой литературы Римма Михайловна Ханинова Биобиблиографический указатель iconКафедра прикладной и вычислительной математики библиотека
Сумского государственного университета Леонид Аншелович Фильштинский: к 80-летию со дня рождения: биобиблиографический указатель...

Отдел национально-краеведческой литературы Римма Михайловна Ханинова Биобиблиографический указатель iconОтдел краеведческой литературы и библиографии ставропольский край в центральной печати
Бондарев В. Как в Пятигорске огород городили: Губернатор Ставрополья продает Машук: [О митинге протеста молодежного экологического...

Отдел национально-краеведческой литературы Римма Михайловна Ханинова Биобиблиографический указатель iconБиобиблиографический указатель Рязань 2009
Материалы и исследования по рязанскому краеведению. Т. 22. Борис Владимирович Горбунов. Библиографический указатель / Отв ред и сост....

Отдел национально-краеведческой литературы Римма Михайловна Ханинова Биобиблиографический указатель iconБиобиблиографический указатель (2005-2010 гг.)
Преподаватели биолого-химического факультета Уссурийского государственного педагогического института


Разместите кнопку на своём сайте:
lib.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©lib.convdocs.org 2012
обратиться к администрации
lib.convdocs.org
Главная страница